Неточные совпадения
Приехав неизвестно как и зачем в уездный городишко, сначала чуть было не умерла с голоду, потом попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и увидев больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как в этот год овдовел, то
взял ее к
себе ходить за маленькой Настенькой.
—
Взял нищую с дороги, не дал с голоду умереть да еще жалованье положил, бесстыдник этакой! У самого дочка есть: лучше бы дочке что-нибудь скопил! — ворчала она
себе под нос.
Молодой смотритель находился некоторое время в раздумье: ехать ли ему в таком экипаже, или нет? Но делать нечего, — другого
взять было негде. Он сделал насмешливую гримасу и сел, велев
себя везти к городничему, который жил в присутственных местах.
— В гроб с
собой возьму это письмо! Царь небесный простит мне за него хоть один из моих грехов.
— В гроб, сударь,
возьму с
собой это письмо! — повторил и ему Петр Михайлыч.
— То, что я не говорил вам, но, думая хоть каким-нибудь путем выбиться, — написал повесть и послал ее в Петербург, в одну редакцию, где она провалялась около года, и теперь получил назад при этом письме. Не хотите ли полюбопытствовать и прочесть? — проговорил Калинович и бросил из кармана на стол письмо, которое Петр Михайлыч
взял и стал было читать про
себя.
Калинович взглянул на нее,
взял тихонько ее за талию, привлек к
себе и поцеловал в голову.
Сначала она нацарапала на лоскутке бумажки страшными каракульками: «путыку шимпанзскова», а потом принялась будить спавшего на полатях Терку, которого Петр Михайлыч, по выключке его из службы,
взял к
себе почти Христа ради, потому что инвалид ничего не делал, лежал упорно или на печи, или на полатях и воды даже не хотел подсобить принести кухарке, как та ни бранила его. В этот раз Палагее Евграфовне тоже немалого стоило труда растолкать Терку, а потом втолковать ему, в чем дело.
— Очень рад, — отвечал Калинович и, проворно налив
себе и капитану шампанского, чокнулся с ним и потом,
взяв его за руку, крепко сжал ее. Капитан, впрочем, не ответил ему тем же.
Настенька по обыкновению ждала его в зале у окна и по обыкновению очень ему обрадовалась,
взяла его за руку и посадила около
себя.
Из рекомендации князя Калинович узнал, что господин был m-r ле Гран, гувернер маленького князька, а дама — бывшая воспитательница княжны, мистрисс Нетльбет, оставшаяся жить у князя навсегда — кто понимал, по дружбе, а другие толковали, что князь
взял небольшой ее капиталец
себе за проценты и тем привязал ее к своему дому.
Его неотступно просил было
взять с
собою письмоводитель опеки, но он отказал.
— Даже безбедное существование вы вряд ли там найдете. Чтоб жить в Петербурге семейному человеку, надобно…
возьмем самый минимум, меньше чего я уже вообразить не могу… надо по крайней мере две тысячи рублей серебром, и то с величайшими лишениями, отказывая
себе в какой-нибудь рюмке вина за столом, не говоря уж об экипаже, о всяком развлечении; но все-таки помните — две тысячи, и будем теперь рассчитывать уж по цифрам: сколько вы получили за ваш первый и, надобно сказать, прекрасный роман?
— Помолимся! — сказала Настенька, становясь на колени перед могилой. — Стань и ты, — прибавила она Калиновичу. Но тот остался неподвижен. Целый ад был у него в душе; он желал в эти минуты или
себе смерти, или — чтоб умерла Настенька. Но испытание еще тем не кончилось: намолившись и наплакавшись, бедная девушка
взяла его за руку и положила ее на гробницу.
— Хорошо, — отвечал односложно Калинович, думая про
себя: «Эта несносная девчонка употребляет, кажется, все средства, чтоб сделать мой отъезд в Петербург как можно труднее, и неужели она не понимает, что мне нельзя на ней жениться? А если понимает и хочет
взять это силой, так неужели не знает, что это совершенно невозможно при моем характере?»
«Э, черт
возьми! Поеду и я к Амальхен. Надобно же как-нибудь убивать время, а то с ума сойдешь», — подумал он и,
взяв извозчика, велел
себя везти в Гороховую.
Взяв два билета рядом, они вошли в залу. Ближайшим их соседом оказался молоденький студент с славными, густыми волосами, закинутыми назад, и вообще очень красивый
собой, но с таким глубокомысленным и мрачным выражением на все смотревший, что невольно заставлял
себя заметить.
При всем уменье владеть
собой Калинович чувствовал, что начинает теряться: дрожащими руками
взял он сигару и неловко закурил ее; директор тоже закурил и, кажется, приготовлялся говорить много и долго.
Если, говорю, я оставляю умирающего отца, так это нелегко мне сделать, и вы, вместо того чтоб меня хоть сколько-нибудь поддержать и утешить в моем ужасном положении, вы вливаете еще мне яду в сердце и хотите поселить недоверие к человеку, для которого я всем жертвую!» И сама, знаешь, горько-горько заплакала; но он и тут меня не пожалел, а пошел к отцу и такую штучку подвел, что если я хочу ехать, так чтоб его с
собой взяла, заступником моим против тебя.
Поехала, однако, на железную дорогу; там хотела сэкономничать,
взяла в третьем классе — и, представь
себе, очутилась решительно между мужиками: от тулупов воняет; а тут еще пьяный какой-то навязался, — начал со мной куртизанить.
— Помилуйте! Хорошее?.. Сорок процентов… Помилуйте! — продолжал восклицать князь и потом, после нескольких минут размышления, снова начал, как бы рассуждая сам с
собой: — Значит, теперь единственный вопрос в капитале, и, собственно говоря, у меня есть денежный источник; но что ж вы прикажете делать — родственный! За проценты не дадут, — скажут:
возьми так! А это «так» для меня нож острый. Я по натуре купец: сам не дам без процентов, и мне не надо. Гонор этот, понимаете, торговый.
И наконец, на каком основании
взял этот человек на
себя право взвешивать мои отношения с этой девочкой и швырять мне с пренебрежением мои деньги, кровью и потом добытые для счастья этой же самой женщины?»
Так укреплял
себя герой мой житейской моралью; но таившееся в глубине души сознание ясно говорило ему, что все это мелко и беспрестанно разбивается перед правдой Белавина. Как бы то ни было, он решился заставить его
взять деньги назад и распорядиться ими, как желает, если принял в этом деле такое участие. С такого рода придуманной фразой он пошел отыскивать приятеля и нашел его уже сходящим с лестницы.
— Monsieur Белавин! — крикнул он, подбегая к перилам. —
Возьмите деньги. Ни вы мне возвращать, ни я их оставить у
себя не имеем права.
Другой протестант был некто m-r Козленев, прехорошенький
собой молодой человек, собственный племянник губернатора, сын его родной сестры: будучи очень богатою женщиною, она со слезами умоляла брата
взять к
себе на службу ее повесу, которого держать в Петербурге не было никакой возможности, потому что он того и гляди мог попасть в солдаты или быть сослан на Кавказ.
— Хоть бы теперь, ваше превосходительство, опять мне самого
себя взять: сколько я ихними милостями взыскан — так и сказать того не могу!
— По всему этому необходимо, чтобы при ней был руководитель, и вот, если вы хотите, я рекомендую ей, чтобы она вас
взяла с
собой в Петербург как человека мне преданного и хорошо знающего самое дело.
— Нет, он умней нас с тобой. Он очень хорошо рассчитал, что стать в эти отношения с женщиной, значит прямо
взять на
себя нравственную и денежную ответственность.
— О милая моя! Какая ты умница! — воскликнул он и,
взяв ее за руку, хотел опять привлечь к
себе.