Неточные совпадения
— А где немцы сору
возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под
себя ноги, как гусыни… Где им сору
взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
— Как
себя: верность-то, верность какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого
возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, — точно живьем и отпечатают.
— Другой — кого ты разумеешь — есть голь окаянная, грубый, необразованный человек, живет грязно, бедно, на чердаке; он и выспится
себе на войлоке где-нибудь на дворе. Что этакому сделается? Ничего. Трескает-то он картофель да селедку. Нужда мечет его из угла в угол, он и бегает день-деньской. Он, пожалуй, и переедет на новую квартиру. Вон, Лягаев,
возьмет линейку под мышку да две рубашки в носовой платок и идет… «Куда, мол, ты?» — «Переезжаю», — говорит. Вот это так «другой»! А я, по-твоему, «другой» — а?
Мать
возьмет голову Илюши, положит к
себе на колени и медленно расчесывает ему волосы, любуясь мягкостью их и заставляя любоваться и Настасью Ивановну, и Степаниду Тихоновну, и разговаривает с ними о будущности Илюши, ставит его героем какой-нибудь созданной ею блистательной эпопеи. Те сулят ему золотые горы.
Когда он подрос, отец сажал его с
собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую
возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится. Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
— Обломовщина, обломовщина! — сказал Штольц, смеясь, потом
взял свечку, пожелал Обломову покойной ночи и пошел спать. — Теперь или никогда — помни! — прибавил он, обернувшись к Обломову и затворяя за
собой дверь.
«В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру сдать,
взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с
себя сапоги, спать только ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
Чрез две недели Штольц уже уехал в Англию,
взяв с Обломова слово приехать прямо в Париж. У Ильи Ильича уже и паспорт был готов, он даже заказал
себе дорожное пальто, купил фуражку. Вот как подвинулись дела.
Он даже усмехнулся, так что бакенбарды поднялись в сторону, и покачал головой. Обломов не поленился, написал, что
взять с
собой и что оставить дома. Мебель и прочие вещи поручено Тарантьеву отвезти на квартиру к куме, на Выборгскую сторону, запереть их в трех комнатах и хранить до возвращения из-за границы.
Но после свадьбы доступ в барские покои ей сделался свободнее. Она помогала Захару, и в комнатах стало чище, и вообще некоторые обязанности мужа она
взяла на
себя, частью добровольно, частью потому, что Захар деспотически возложил их на нее.
— Мы опять ту же дачу
возьмем? — скажет тетка ни вопросительно, ни утвердительно, а так, как будто рассуждает сама с
собой и не решается.
— Не увидимся с Ольгой… Боже мой! Ты открыл мне глаза и указал долг, — говорил он, глядя в небо, — где же
взять силы? Расстаться! Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть
себя, зачем не расстался? А от нее сейчас придут, она хотела прислать… Она не ожидает…
—
Возьмите, — сказала она, — и унесите его с
собой, чтоб мне долго еще не плакать, глядя на него.
— Да, это правда, — говорил он, обрадованный, что она попечение о порядке свиданий
взяла на
себя.
Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать, что грузди или рыжики продают: не велит ли он
взять кадочку для
себя, или зазовет он к
себе Ваню, ее сына, спрашивает, что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
Он хотел было дать ей книгу прочесть. Она, медленно шевеля губами, прочла про
себя заглавие и возвратила книгу, сказав, что когда придут Святки, так она
возьмет ее у него и заставит Ваню прочесть вслух, тогда и бабушка послушает, а теперь некогда.
— Прочел мои книги? Что они? Я
возьму их с
собой.
Он смутно догадывался, какой приговор ожидал его, и
взял шляпу, но медлил спрашивать: ему страшно было услыхать роковое решение и, может быть, без апелляции. Наконец он осилил
себя.
— Ольга, — наконец сказал он, — за что ты терзаешь
себя? Ты меня любишь, ты не перенесешь разлуки!
Возьми меня, как я есть, люби во мне, что есть хорошего.
Обломов, видя участие хозяйки в его делах, предложил однажды ей, в виде шутки,
взять все заботы о его продовольствии на
себя и избавить его от всяких хлопот.
Перед ней стоял прежний, уверенный в
себе, немного насмешливый и безгранично добрый, балующий ее друг. В лице у него ни тени страдания, ни сомнения. Он
взял ее за обе руки, поцеловал ту и другую, потом глубоко задумался. Она притихла, в свою очередь, и, не смигнув, наблюдала движение его мысли на лице.
Он уж владел опять
собой, был весел; но ей мало было этого. Она видела, что она оправдана; но ей, как подсудимой, хотелось знать приговор. А он
взял шляпу.
— Что ж, одному все
взять на
себя? Экой ты какой ловкий! Нет, я знать ничего не знаю, — говорил он, — а меня просила сестра, по женскому незнанию дела, заявить письмо у маклера — вот и все. Ты и Затертый были свидетелями, вы и в ответе!
— Зачем с глаз долой? — нетерпеливо возразила Ольга. — С ним надо действовать решительно:
взять его с
собой в карету и увезти. Теперь же мы переселяемся в имение; он будет близко от нас… мы
возьмем его с
собой.
Но отчего же так? Ведь она госпожа Обломова, помещица; она могла бы жить отдельно, независимо, ни в ком и ни в чем не нуждаясь? Что ж могло заставить ее
взять на
себя обузу чужого хозяйства, хлопот о чужих детях, обо всех этих мелочах, на которые женщина обрекает
себя или по влечению любви, по святому долгу семейных уз, или из-за куска насущного хлеба? Где же Захар, Анисья, ее слуги по всем правам? Где, наконец, живой залог, оставленный ей мужем, маленький Андрюша? Где ее дети от прежнего мужа?
Она просила срока подумать, потом убивалась месяца два еще и наконец согласилась жить вместе. В это время Штольц
взял Андрюшу к
себе, и она осталась одна.