Неточные совпадения
В его фигуре,
начиная с курчавой, значительно поседевшей головы и весьма выразительного, подвижного лица до посадки всего тела, проглядывало что-то гордое и осанистое.
По окончании первого акта, когда статский встал
с своего места и обернулся лицом к публике, к нему обратился
с разговором широкоплечий генерал
с золотым аксельбантом и
начал рассказывать, по мнению генерала, вероятно, что-нибудь очень смешное.
— На, съешь конфетку! —
начала она, как только что он уселся рядом
с ней.
— Я их теперь и не
начну больше никогда
с ней!.. — сказала дама и при этом от досады сделала движение рукою, от которого лежавшая на перилах афиша полетела вниз. — Ах! — воскликнула при этом дама совершенно детским голосом и очень громко, так что Янсутский вздрогнул даже немного.
Янсутский покачал только
с неудовольствием головой и, встав со стула,
начал поправлять ремень у своей сабли.
— Сейчас я ехал-с, —
начал он, — по разным вашим Якиманкам, Таганкам; меня обогнало более сотни экипажей, и все это, изволите видеть, ехало сюда из театра.
Изящных женщин в целом мире не стало! — сказал
с ударением Бегушев и, встав
с своего места,
начал ходить по комнате.
— О боже мой, сколько лет! — воскликнул Янсутский. — Я
начал знать ее
с первых дней ее замужества и могу сказать, что это примерная женщина в наше время… идеал, если можно так выразиться…
— До свиданья-с! — повторил и он ей, склоняя свою голову к столу и
начиная внимательно смотреть на лежавшие на нем бумаги.
— Je vous salue mesdames [Приветствую вас, сударыни (франц.).], — и, сейчас же усевшись на кресле, рядом
с Домной Осиповной,
начал отдуваться. По решительному отсутствию денег, граф издалека пришел пешком.
— Прекрасно-с, но в этом случае вы вините общество, а не суд, —
начал снова
с ним препираться Янсутский. — В давешнем же споре нашем вы смешали два совершенно разные суда: один суд присяжных, которые считают себя вправе судить по совести и оправдывать, а в другом судит единичное лицо — судья.
— Ну нет-с, я
с этим решительно не согласен! —
начал было Янсутский; но в это время к нему подошел лакей и доложил, что стерляжья уха разлита и подана.
— Это трюфели a la serviette [в салфетке (франц.).], — сказал он, подходя к Бегушеву,
с которого лакей
начал обносить блюдо.
— Чего-с? — отозвался тот, как бы не поняв даже того, о чем его спрашивали. Его очень заговорил граф Хвостиков, который
с самого
начала обеда вцепился в него и все толковал ему выгоду предприятия, на которое он не мог поймать Янсутского. Сын Израиля делал страшное усилие над своим мозгом, чтобы понять, где тут выгода, и ничего, однако, не мог уразуметь из слов графа.
Тюменев
начал раскланиваться
с m-me Меровой и при этом явно сделал чувствительные глаза.
После кадрили последовал бурный вальс. Домна Осиповна летала то
с Янсутским, то
с Офонькиным; наконец, раскрасневшаяся, распылавшаяся,
с прическою совсем на стороне, она опустилась в кресло и
начала грациозно отдыхать. В это время подали ей письмо. Она немножко
с испугом развернула его и прочла. Ей писал Бегушев...
Мерова тоже вскоре после того
начала проситься у Янсутского, чтобы он отпустил ее домой. Ей, наконец, стало гадко быть
с оставшимися дамами. Янсутский, после нескольких возражений, разрешил ей уехать.
Его еще молодцеватую и красивую фигуру беспрестанно видели то в тех, то в других кружках, сам же Бегушев вряд ли чувствовал большое удовольствие от этого общества; но вот
с некоторого времени он
начал встречать молодую даму, болезненную на вид, которая всегда являлась одна и почти глаз не спускала
с Бегушева; это наконец его заинтересовало.
Рассердясь на барина, никогда почти не ужинавшего, а тут вдруг ни
с того, ни
с сего приказавшего готовить затейливый ужин, Прокофий строжайшим образом распорядился, чтобы повар сейчас же
начинал все готовить, а молодым лакеям велел накрывать стол.
— Как хорошо это пирожное; его никак нельзя сравнить
с давешним!.. —
начала уже она сама.
Грохов тоже сел и, наклонив несколько голову свою вниз,
начал с расстановкой...
— О, нет-с!.. Зачем же?.. — возразил ей Грохов, как бы проникнувший в самую глубь ее мыслей. — Прежде всего он имеет в виду вас обеспечить! — присовокупил он и снова
начал читать письмо: — «Ежели Домна Осиповна окажет мне эту милость, то я сейчас же, как умрет старый хрен, выделю ей из его денег пятьсот тысяч».
— Бог
с ним, значит, он не любит ее!» — «Нет, напротив, это-то и покажет, что он ее безумно и страстно любит», — возражало сердце Домны Осиповны и при этом
начинало ныть до такой степени, что бедная женщина теряла всякую способность рассуждать далее.
Прокофий в эти дни превзошел самого себя: он
с нескрываемым презрением смотрел на Домну Осиповну и даже кушанья за обедом сначала подавал барину, а потом уж ей, так что Бегушев, наконец, прикрикнул на него: «
Начинай с Домны Осиповны!» Прокофий стал
начинать с нее, но и тут — то забудет ей подать салату, горчицы, то не поставит перед нею соли.
—
С целью, что… —
начала Домна Осиповна, овладев несколько собой. — Я тебе говорила, кажется, что у мужа есть дед-сибиряк, богач?
В результате всей вышеизложенной деятельности молодого врача он
с каждым годом
начинал все более и более оперяться и в настоящее время имел уже маленький капиталец!
— Теперь позвольте мне вам рассчитать, —
начал он
с знаменательным видом. — В год, значит, вы выпиваете около тысячи бутылок; разделите это число бутылок на ведра, и мы получим семьдесят ведер; это — целое море!
— Нет, она это в полном сознании говорила. И потом: любить женщин — что такое это за высокое качество? Конечно, все люди, большие и малые,
начиная с идиота до гения первой величины, живут под влиянием двух главнейших инстинктов: это сохранение своей особы и сохранение своего рода, — из последнего чувства и вытекает любовь со всеми ее поэтическими подробностями. Но сохранить свой род — не все еще для человека: он обязан заботиться о целом обществе и даже будто бы о всем человечестве.
Бегушев много бы мог возразить Домне Осиповне —
начиная с того, что приятеля своего Тюменева он издавна знал за весьма непостоянного человека в отношении женщин, а потому жалел в этом случае дурочку Мерову, предчувствуя, что вряд ли ей приведется надолго успокоиться; кроме того, самое мнение Домны Осиповны, касательно успокоения Меровой подобным способом, коробило Бегушева.
С самого
начала любви своей к Бегушеву она все ожидала, что он сделает ей какой-нибудь ценный подарок: простая вежливость этого требовала!..
— Откровенно говоря, —
начал он
с расстановкой, — я никогда не воображал встретить такую женщину, которая бы говорила, что она не любит мужа и, по ее словам, любит другого, и в то же время так заботилась бы об муже, как, я думаю, немного нежных матерей заботятся о своих балованных сыновьях!
— Тогда прогоните ее сейчас же, сию секунду! —
начал он настойчиво. — Или, лучше всего, переезжайте ко мне, и мы уедем совсем за границу! Я могу, без всяких ваших средств, жить
с вами совершенно обеспеченно!
— Мерова для него бросила Янсутского?.. Полно, не Янсутский ли бросил ее?.. — воскликнул он и хотел
с этой мысли
начать ответ приятелю, но передумал: «Пускай его обманывается, разве я не так же обманывался, да обманываюсь еще и до сих пор», — сказал он сам себе и решился лучше ничего не писать Тюменеву.
Дело в том, что Олухову его Глаша своей выпивкой, от которой она и дурнела
с каждым днем, все более и более делалась противна, а вместе
с тем, видя, что Домна Осиповна к нему добра, ласкова, и при этом узнав от людей, что она находится
с Бегушевым вовсе не в идеальных отношениях, он
начал завидовать тому и мало-помалу снова влюбляться в свою жену.
— А когда вы так, —
начала Домна Осиповна (она
с своими раздувшимися ноздрями и горящими глазами была в гневе пострашней мужа), — то убирайтесь совсем от меня!.. Дом мой!.. Заплатите мне пятьсот тысяч и ни ногой ко мне!
— Ну вот, наконец
начинает все понемногу устраиваться, — сказала она. — Через какие-нибудь полгода я уеду
с вами надолго… надолго…
— Положим, он жид, но он человек очень богатый и чрезвычайно честный!.. — возразил Янсутский. — Не чета этому подлецу Хмурину. — Прежде, когда Янсутский обделывал дела
с Хмуриным, то всегда того хвалил больше, чем Офонькина, а теперь,
начав с Офонькиным оперировать, превозносил его до небес!
— Сблизились… —
начала она
с маленькой гримаской. — Он мне сделал признание в любви… стал принимать во мне большое участие…
С Янсутским я тогда уже рассорилась и жила в номерах.
Предположение его вряд ли было несправедливо, потому что Мерова, как только издалека еще видела идущего им навстречу мужчину, то сейчас же, прищурив глазки,
начинала смотреть на него, и когда оказывалось, что это был совсем незнакомый ей, она делала досадливую мину и обращалась
с разговором к Бегушеву.
Когда все вошли в залу, то Мильшинский был еще там и, при проходе мимо него Тюменева, почтительно ему поклонился, а тот ему на его поклон едва склонил голову: очень уж Мильшинский был ничтожен по своему служебному положению перед Тюменевым! На дачу согласились идти пешком. Тюменев пошел под руку
с Меровой, а граф Хвостиков
с Бегушевым. Граф шел
с наклоненной головой и очень печальный. Бегушеву казалось неделикатным
начать его расспрашивать о причине ареста, но тот, впрочем, сам заговорил об этом.
— Блажен, блажен, кто не ходит на совет нечестивых! —
начал он мелодраматическим голосом. — Пока я не водился
с мошенниками, было все хорошо; а повелся — сам оказался мошенником.
Хмурин, по-прежнему щеголевато одетый в длинный сюртук и
с напомаженной головой,
начал говорить свое последнее оправдательное слово.
Ему в самом деле прискучили, особенно в последнюю поездку за границу, отели —
с их табльдотами, кельнерами! Ему даже
начинала улыбаться мысль, как он войдет в свой московский прохладный дом, как его встретит глупый Прокофий и как повар его, вместо фабрикованного трактирного обеда, изготовит ему что-нибудь пооригинальнее, — хоть при этом он не мог не подумать: «А что же сверх того ему делать в Москве?» — «То же, что и везде: страдать!» — отвечал себе Бегушев.
— Но вы поймите мое положение, —
начал граф. — Тюменев уезжает за границу, да если бы и не уезжал, так мне оставаться у него нельзя!.. Это не человек, а вот что!.. — И Хвостиков постучал при этом по железной пластинке коляски. — Я вполне понимаю дочь мою, что она оставила его, и не укоряю ее нисколько за то; однако что же мне
с собой осталось делать?.. Приехать вот
с вами в Петербург и прямо в Неву!
— Совершенно не согласен, — отвечал Бегушев и, видя, что кузина
начинает посерживаться, решился еще более ее разозлить: — А мы тогда, кузен,
с вами в Париже очень недурно позавтракали у Адольфа Пеле!.. — отнесся он вдруг к генералу.
Прежде всего она
начала с ним разговаривать об Европе.
В настоящем случае Хвостиков прямо продрал на Кузнецкий мост, где купил себе дюжину фуляровых платков
с напечатанными на них нимфами, поглазел в окна магазинов живописи, зашел потом в кондитерскую к Трамбле, выпил там чашку шоколада, пробежал наскоро две — три газеты и
начал ломать голову, куда бы ему пробраться
с визитом.
Домне Осиповне хотелось спросить, о чем именно хандрит Бегушев, однако она удержалась; но когда граф Хвостиков стал было раскланиваться
с ней, Домна Осиповна оставила его у себя обедать и в продолжение нескольких часов, которые тот еще оставался у ней, она несколько раз принималась расспрашивать его о разных пустяках, касающихся Бегушева. Граф из этого ясно понял, что она еще интересуется прежним своим другом, и не преминул
начать разглагольствовать на эту тему.
Затем вещи
начали подносить один уж сторож и два поденщика
с дикими, зверообразными лицами.
Перед балом в Дворянском собрании Бегушев был в сильном волнении. «Ну, как Домна Осиповна не будет?» — задавал он себе вопрос и почти в ужас приходил от этой мысли. Одеваться на бал Бегушев
начал часов
с семи, и нельзя умолчать, что к туалету своему приложил сильное и давно им оставленное старание: он надел превосходное парижское белье, лондонский фрак и даже слегка надушился какими-то тончайшими духами. Графу Хвостикову Бегушев объявил, чтобы тот непременно был готов к половине девятого.