Неточные совпадения
—
Мне Егор Егорыч говорил, — а
ты знаешь, как он
любил прежде Ченцова, — что Валерьян — погибший человек: он пьет очень… картежник безумный, и что ужасней всего, —
ты, как девушка, конечно, не понимаешь этого, — он очень непостоянен к женщинам: у него в деревне и везде целый сераль. [Сераль — дворец и входящий в него гарем в восточных странах.]
— Но
я полагала, что
ты любишь Егора Егорыча, — почти прошептала она.
— Нет, Марфина
я никогда не
любила!.. Он превосходнейший человек, и
ты вот гораздо достойнее
меня полюбить его.
—
Ты теперь помолчи! — остановила его gnadige Frau. —
Я бы, Егор Егорыч, о Сусанне звука не позволила себе произнести, если бы
я ее не узнала, как узнала в последнее время: это девушка религиозная, и религиозная в масонском смысле, потому что глубоко вас уважает, — скажу даже более того: она
любит вас!
— Фу
ты, черт возьми! Что в ней могло ему нравиться? — вспылил Егор Егорыч. —
Я, как сужу по себе, то хоть и видел, что Петр Григорьич желал выдать за
меня дочь, но
я прямо показывал, что она
мне противна!.. Бог знает, что такое… Черкесска какая-то, или персиянка! А между тем Валерьян
любил Людмилу,
я она его
любила, — понять тут ничего нельзя!
— Если уж
ты так
любишь охотиться, — говорила она, — так езди лучше со псовой охотой, и
я с
тобой стану ездить… По крайней мере
я не буду тогда мучиться от скуки и от страха за
тебя, а то это ужасно, что
я переживаю, — пощади
ты меня, Валерьян!
—
Ты меня любишь, Ксюша? — спрашивал Ченцов.
— Нет, — возразила Катрин, — нельзя выходить так, без оглядки, как мы выходим в первый раз, и
я теперь
тебе скажу всю правду: когда
я еще девушкою до безумия влюбилась в Ченцова, то однажды за ужином прямо намекнула ему, что
люблю его, и он
мне намекнул, что он это видит, но что он боится
меня, а
я ему тогда сказала, что
я не боюсь его…
— Ах, нет, он
меня любит, но
любит и карты, а
ты представить себе не можешь, какая это пагубная страсть в мужчинах к картам! Они забывают все: себя, семью, знакомятся с такими людьми, которых в дом пустить страшно. Первый год моего замужества, когда мы переехали в Москву и когда у нас бывали только музыканты и певцы,
я была совершенно счастлива и покойна; но потом год от году все пошло хуже и хуже.
— Ах, Сусанна,
ты после этого не знаешь, что значит быть несчастною в замужестве! Говорить об этом кому бы то ни было бесполезно и совестно… Кроме того,
я хорошо знаю, что Лябьев, несмотря на все пороки свои,
любит меня и мучается ужасно, что заставляет
меня страдать; но если еще он узнает, что
я жалуюсь на него, он убьет себя.
— А
ты, — произнес он, окончательно разнеженный, — кроме
меня, кого еще
любила?
— То-то, что тут не очень обыкновенное, — возразила gnadige Frau, — потому что
тебе говорить нечего, как Сусанна Николаевна
любила Егора Егорыча; сверх того, горничная Сусанны Николаевны, которая, как
ты знаешь, не врунья, говорила
мне, что Сусанна Николаевна… еще не женщина!
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю; я все готов отдать, чтобы тебя развеселить: я хочу, чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то я умру.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!