Неточные совпадения
— Вы далеко
не все слышали, далеко, что
я, например, знаю про этих господ, сталкиваясь с ними,
по моему положению, на каждом шагу, — подзадоривал его еще более губернский предводитель.
— И
не были ли вы там ранены?..
Я припоминаю это
по своей службе в штабе! — продолжал сенатор, желая тем, конечно, сказать любезность гостю.
— Главные противоречия, — начал он неторопливо и потирая свои руки, — это в отношении губернатора… Одни утверждают, что он чистый вампир, вытянувший из губернии всю кровь, чего
я, к удивлению моему,
по делам совершенно
не вижу… Кроме того, другие лица,
не принадлежащие к партии губернского предводителя,
мне говорят совершенно противное…
—
Я уже высказывал и здесь и в Петербурге мое мнение
по этому предмету и до сих пор
не переменил его, — рубил напрямик Марфин.
Здесь
я, впрочем,
по беспристрастию историка, должен объяснить, что, конечно, заседатель
не съел в один обед целого ушата капусты, но, попробовав ее и найдя очень вкусною, велел поставить себе в сани весь ушат и свез его своей жене — большой хозяйке.
— Вы об этом
не беспокойтесь! Все узнается
по городским слухам подробно и с полною достоверностью, — за это
я вам ручаюсь, — и смотрите, что может произойти!.. Вы вашим влиянием вызвали ревизию над губернатором, а потом мы сообща, может быть, накличем острастку и на сенатора.
— Но позвольте,
по крайней мере,
мне послать сказать Катрин, что вы здесь, а то она
мне будет выговаривать, что
я не оповестил ее об вас.
— О, черт бы его драл! — отозвался без церемонии Ченцов. —
Я игрывал и
не с такими еще господами… почище его будут!.. Стоит ли об этом говорить! Чокнемтесь лучше,
по крайней мере, хоть теперь!.. — присовокупил он, наливая
по стакану шампанского себе и Катрин.
— Ах, эти купцы русские, mein gott, mein gott!.. [господи, господи!.. (нем.).] — перебила мужа gnadige Frau. — И отчего они посылают деньги
не по почте, а с приказчиками — понять этого
я не могу.
Я вызываю исправника к себе и говорю ему, что буду зорко следить
по этого рода делам за действиями земской полиции, а потому заранее прошу его
не ссориться со
мной.
Тогда является ко
мне священник из того прихода, где жил этот хлыстовщик, и стал
мне объяснять, что Ермолаев вовсе даже
не раскольник, и что хотя судился
по хлыстовщине [Хлыстовщина — мистическая секта, распространившаяся в России в XVII веке.], но отрекся от нее и ныне усердный православный, что доказывается тем, что каждогодно из Петербурга он привозит удостоверение о своем бытии на исповеди и у святого причастия; мало того-с: усердствуя к их приходской церкви, устроил в оной на свой счет новый иконостас, выкрасил, позолотил его и украсил даже новыми иконами, и что будто бы секта хлыстов с скопческою сектою
не имеет никакого сходства, и что даже они враждуют между собою.
— То-то-с, нынче, кажется, это невозможно, — проговорил губернский предводитель, —
я вот даже слышал, что у этого именно хлыста Ермолаева в доме бывали радения, на которые собиралось народу человек
по сту; но чтобы происходили там подобные зверства — никто
не рассказывает, хотя, конечно, и то надобно сказать, что ворота и ставни в его большущем доме, когда к нему набирался народ, запирались, и что там творилось, никто из православных
не мог знать.
Еще с 1825 году, когда
я работал
по моему малярному мастерству в казармах гвардейского экипажа и донес тогдашнему санкт-петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу […граф Милорадович Михаил Андреевич (1771—1825) — с. — петербургский генерал-губернатор, убитый декабристом П.Г.Каховским.] о бунте, замышляемом там между солдатами против ныне благополучно царствующего государя императора Николая Павловича, и когда господин петербургский генерал-губернатор,
не вняв моему доносу, приказал
меня наказать при полиции розгами, то злоба сих фармазонов продолжается и до днесь, и сотворили они, аки бы
я скопец и распространитель сей веры.
Но
я не токмо что и в расколе ныне
не пребываю, а был
я допреж того христовщик,
по капитоновскому согласию, а скопцы же веры иной — селивановской, и
я никогда
не скопчествовал и прибегаю ныне к стопам вашего сиятельства, слезно прося приказать
меня освидетельствовать и из заключения моего
меня освободить».
— Дурно тут поступила
не девица, а
я!.. — возразил Марфин. —
Я должен был знать, — продолжал он с ударением на каждом слове, — что брак
мне не приличествует ни
по моим летам, ни
по моим склонностям, и в слабое оправдание могу сказать лишь то, что
меня не чувственные потребности влекли к браку, а более высшие:
я хотел иметь жену-масонку.
— Каст тут
не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным, и великий архитектор мира устроил только так, что ина слава солнцу, ина луне, ина звездам, да и звезда от звезды различествует.
Я, конечно,
по гордости моей, сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну того: лествица для
меня на этом пути еще нескончаемая…
— О,
я по очень простой причине так долго беседовала с Ченцовым!..
Я уговаривала его
не платить вам своего долга, который
я вам заплачу за него, и вы можете этот долг завтра же вычесть из денег, которые получаются с имения покойной матери моей и у которой
я все-таки наследница!
— Из этих денег
я не решусь себе взять ни копейки в уплату долга Ченцова, потому что, как можно ожидать
по теперешним вашим поступкам,
мне, вероятно, об них придется давать отчет
по суду, и
мне там совестно будет объявить, что такую-то сумму дочь моя
мне заплатила за своего обожателя.
— Если графу так угодно понимать и принимать дворян, то
я повинуюсь тому, — проговорил он, — но во всяком случае прошу вас передать графу, что
я приезжал к нему
не с каким-нибудь пустым, светским визитом, а
по весьма серьезному делу: сегодня
мною получено от моего управляющего письмо, которым он
мне доносит, что в одном из имений моих какой-то чиновник господина ревизующего сенатора делал дознание о моих злоупотреблениях, как помещика, — дознание,
по которому ничего
не открылось.
— Любопытно бы было видеть эту инструкцию, — сказал насмешливо Крапчик, — но, кроме того, слух слуху рознь. Это уж
я говорю
не как помещик, а как губернский предводитель дворянства: назначать неосмотрительно дознания
по этого рода делам значит прямо вызывать крестьян на бунт против помещиков, а это
я не думаю, чтобы было приятно государю.
— Нет, это
я так!.. — возразила Сусанна, стараясь смигнуть опять наполнившие ее глаза слезы. —
Я только очень скучаю
по мамаше и
по сестре!.. Мы еще так надолго никогда
не разлучались.
— Сначала
я ее, — продолжала она, — и
не рассмотрела хорошенько, когда отдавала им квартиру; но вчера поутру, так, будто гуляя
по тротуару,
я стала ходить мимо их окон, и вижу: в одной комнате сидит адмиральша, а в другой дочь, которая, вероятно, только что встала с постели и стоит недалеко от окна в одной еще рубашечке, совершенно распущенной, — и что это за красота у ней личико и турнюр весь — чудо что такое!
— Мамаша, мамаша, Егор Егорыч и Сусанна к нам приехали!.. Спасите
меня!.. И
не показывайте Егору Егорычу!..
Мне стыдно и страшно его видеть!.. — и затем, убежав в свою комнату, она захлопнула за собою дверь и,
по обыкновению, бросилась в постель и уткнула свое личико в подушку.
—
Не внушишь ли ты как-нибудь Людмиле, а
я не берусь, — сказала, разводя,
по обыкновению, руками, адмиральша: увидав себе опору в Сусанне, она начала немножко прятаться за нее. Свою собственную решительность она слишком долго напрягала, и она у нее заметно начала таять.
— А какие эти господа масоны загадочные люди!.. —
не унимался капитан. —
Я знаю это
по одной истории об них!
—
Я по письму Егора Егорыча
не мог вас принять до сих пор: все был болен глазами, которые до того у
меня нынешний год раздурачились, что
мне не позволяют ни читать, ни писать, ни даже много говорить, — от всего этого у
меня проходит перед моими зрачками как бы целая сетка маленьких черных пятен! — говорил князь, как заметно, сильно занятый и беспокоимый своей болезнью.
По-моему, они — органы, долженствующие передавать нашему физическому и душевному сознанию впечатления, которые мы получаем из мира внешнего и из мира личного, но сами они ни болеть, ни иметь каких-либо болезненных припадков
не могут; доказать это
я могу тем, что хотя в молодые годы нервы у
меня были гораздо чувствительнее, —
я тогда живее радовался, сильнее огорчался, — но между тем они
мне не передавали телесных страданий.
—
Я чуть-чуть
не запоздал и вот
по какой причине! — начал он с приятной улыбкой и кладя на стол перед князем картину.
— Мало, что мадонна, но даже копия, написанная с мадонны Корреджио [Корреджио — Корреджо, настоящее имя — Антонио Аллегри (около 1489 или 1494—1534) — итальянский живописец.], и
я разумею
не русскую собственно школу, а только говорю, что желал бы иметь у себя исключительно художников русских
по происхождению своему и
по воспитанию.
—
Я, как губернский предводитель, как помещик местный… наконец,
по долгу чести моей, должен сказать, что мы крайне печалимся, что ревизовать нашу губернию прислан
не другой кто, а граф Эдлерс.
—
Я думаю, что и поглядеться даже
не стоит, — отозвался насмешливо Сергей Степаныч. — Кстати,
по поводу выкупаться, — присовокупил он, исключительно обращаясь к князю, — молодой Шевырев, который теперь в Италии,
мне пишет и выразился так об Данте: «Данта читать, что в море купаться!..» Это недурно!..
— Это, пожалуй, что правда! Во всяком случае, Егор Егорыч сам скоро приедет сюда, и
я до его приезда ничего
не предприму
по его письму! — решил князь.
— Давно,
я,
по болезни, из моих чиновников никого
не принимаю с докладом.
Потому, когда
я пожаловался на него, государь чрезвычайно разгневался; но тут на помощь к Фотию
не замедлили явиться разные друзья мои: Аракчеев [Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834) — временщик, обладавший в конце царствования Александра I почти неограниченной властью.], Уваров [Уваров Сергей Семенович (1786—1855) — министр народного просвещения с 1833 года.], Шишков [Шишков Александр Семенович (1754—1841) — адмирал, писатель, президент Российской академии, министр народного просвещения с 1824
по 1828 год.], вкупе с девой Анной, и стали всевозможными путями доводить до сведения государя, будто бы ходящие
по городу толки о том, что нельзя же оставлять министром духовных дел человека, который проклят анафемой.
— Князя, конечно,
я лично
не знал до сего времени, — продолжал Крапчик, — но, судя
по вашим рассказам,
я его представлял себе совершенно иным, нежели каким увидал…
— Причина одна,
я думаю, — пробормотал Марфин, — хлысты — мистики, а это
не по вкусу нашему казенному православию.
— Вероятно, то же, что и прежде: молились по-своему…
Я сначала подумал, что это проделки того же Фотия с девой Анною, но Сергей Степаныч сказал
мне, что ей теперь
не до того, потому что Фотий умирает.
— А как
я тут пособлю? — сказал он. —
Мне доктора,
по болезни моих глаз, шагу
не позволяют сделать из дому… Конечно, государь так был милостив ко
мне, что два раза изволил посетить
меня, но теперь он в отсутствии.
—
Я этому господину,
по вашему письму, ничего
не выразил определенного, parce qu'il m'a paru etre stupide. [потому что он показался
мне глупым (франц.).]
Мне очень хотелось подойти послушать, но
я не посмела, и
мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего сына, так Николай угодник на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела
я и гробницу младенца Димитрия, которого убили
по приказанию царя Бориса [Борис — Годунов (около 1551—1605), русский царь с 1598 года.].
— Заключаю
по письму дочери, которая
мне пишет что господина Звездкина отозвали в Петербург, и что он
не возвратится более к нам, так как граф Эдлерс прямо при всех изъявлял радость, что его освободили от этого взяточника.
«Простите великодушно,
я против Вас вчера был неправ, а может быть, и прав, — рассудите сами и
не питайте гнева ко
мне, ибо
я Вас люблю по-прежнему».
—
Я ничего против этого
не говорю и всегда считал за благо для народов миропомазанную власть, тем более ныне, когда вся Европа и здесь все мятутся и чают скорого пришествия антихриста!.. Что это такое и откуда? Как по-вашему?.. — вопросил Егор Егорыч со строгостью.
Когда это объяснение было прочитано в заседании,
я, как председатель и как человек, весьма близко стоявший к Иосифу Алексеичу и к Федору Петровичу, счел себя обязанным заявить, что от Иосифа Алексеича
не могло последовать разрешения, так как он, удручаемый тяжкой болезнью, года за четыре перед тем передал все дела
по ложе Федору Петровичу, от которого Василий Дмитриевич, вероятно, скрыл свои занятия в другой ложе, потому что, как вы сами знаете, у нас строго воспрещалось быть гроссмейстером в отдаленных ложах.
Ее начал серьезно лечить Сверстов, объявивши Егору Егорычу и Сусанне, что старуха поражена нервным параличом и что у нее все более и более будет пропадать связь между мозгом и языком, что уже и теперь довольно часто повторялось; так, желая сказать: «Дайте
мне ложку!» — она говорила: «Дайте
мне лошадь!» Муза с самого первого дня приезда в Кузьмищево все посматривала на фортепьяно, стоявшее в огромной зале и про которое Муза
по воспоминаниям еще детства знала, что оно было превосходное, но играть на нем она
не решалась, недоумевая, можно ли так скоро после смерти сестры заниматься музыкой.
— Ах, это вы!.. Вот кто приехал! — произнесла как бы с удивлением Муза, но вряд ли она искренно удивилась. — Подождите тут,
я предуведомлю об вас мамашу и Сусанну! — присовокупила она, но и тут ей, кажется, предуведомлять было
не для чего, —
по крайней мере Сусанну, — потому что та, услыхав от сестры, кто приехал,
не выразила никакого недоумения касательно приезда неожиданного гостя, а сейчас же и прежде всего пошла к Егору Егорычу.
— Отчего ж им
не быть? — воскликнула, в свою очередь, с некоторым удивлением gnadige Frau. —
Я даже была в Геттингене,
по поручительству моего первого мужа, принята в ложу.
Беру смелость напомнить Вам об себе:
я старый Ваш знакомый, Мартын Степаныч Пилецкий, и
по воле божией очутился нежданно-негаданно в весьма недалеком от Вас соседстве —
я гощу в усадьбе Ивана Петровича Артасьева и несколько дней тому назад столь сильно заболел, что едва имею силы начертать эти немногие строки, а между тем,
по общим слухам, у Вас есть больница и при оной искусный и добрый врач.
Не будет ли он столь милостив ко
мне, чтобы посетить
меня и уменьшить хоть несколько мои тяжкие страдания.
— И, по-моему, это благородно, — подхватил Сверстов, — и показывает действительно его снисходительность и любовь к детям. Теперь, впрочем, кажется, — присовокупил он с улыбкой, — Мартын Степаныч любит и почти боготворит одну только Екатерину Филипповну: он все почти время
мне толковал, что она святая и что действительно имеет дар пророчества, так что
я, грешный человек, заключил, что
не существовало ли даже между ними плотской любви.
— Ни то, ни другое, ни третье! — начала ему возражать
по пунктам gnadige Frau. — Вы еще вовсе
не старик. Конечно, Людмила к вам была несколько ближе
по возрасту, но, как
я слышала, только года на два, а это разница, думаю, небольшая!