Неточные совпадения
— Но что же для вас есть святое?.. Говорите… — поставила уже прямо свой
вопрос Катрин, вскидывая
на Ченцова свои жгучие глаза.
Ученье началось быстро и успешно; сначала наставница и ученик говорили по-немецки, разумеется, об обыденных предметах, а потом разговор их стал переходить и
на нравственные, сердечные
вопросы.
Он обо всех этих ужасных случаях слышал и
на мой
вопрос отвечал, что это, вероятно, дело рук одного раскольника-хлыста, Федота Ермолаева, богатого маляра из деревни Свистова, который, — как известно это было почтмейстеру по службе, — имеет
на крестьян сильное влияние, потому что, производя в Петербурге по летам стотысячные подряды, он зимой обыкновенно съезжает сюда, в деревню, и закабаливает здесь всякого рода рабочих, выдавая им
на их нужды задатки, а с весной уводит их с собой в Питер; сверх того, в продолжение лета, высылает через почту домашним этих крестьян десятки тысяч, — воротило и кормилец, понимаете, всей округи…
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме, и прежде всего ему представился
вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик, и он хоть кричал
на того и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были
на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда, и доказательство тому, что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым и Людмилой, он не ускакал бы
на Кавказ, а оставался бы около нее».
Возражение это нисколько не сбивало капитана: он продолжал упорно стоять
на своем и вообще по многим
вопросам расходился в своих мнениях с Миропою Дмитриевною, причем в ней, сколько ни субтильна была ее фигура, всегда проглядывали некоторая практичность и материальность, а у здоровеннейшего капитана, напротив, поэзия и чувство.
По нескольку раз в неделю капитан заходил к Миропе Дмитриевне, стараясь всякий раз выспросить ее о том, что творится у Рыжовых, и всякий раз Миропа Дмитриевна ядовито усмехалась
на эти
вопросы и так же ядовито отвечала...
— Я разумею… но, впрочем, мне удобнее будет ответить
на ваш
вопрос прочтением письма, которое я когда-то еще давно писал к одному из друзей моих и отпуск с которого мне, как нарочно, сегодня поутру, когда я разбирал свои старые бумаги, попался под руку. Угодно вам будет прослушать его? — заключил Михаил Михайлыч.
При таком
вопросе Аггея Никитича Мартын Степаныч призадумался несколько: ему помстилось, что не шпион ли это какой-нибудь, потому что так к нему навязывается; но, взглянув
на открытую и простодушную физиономию Аггея Никитича, он отвергнул это предположение и отвечал...
На этот
вопрос Мартын Степаныч не вдруг отвечал и, прежде сообразив несколько, проговорил наконец...
—
На этот
вопрос вам можно будет ответить, когда вы сами удостоитесь узнать хотя часть этих тайн, а теперь могу вам объяснить одно, что я и тем более Егор Егорыч, как люди, давно подвизающиеся в масонстве, способны и имеем главной для себя целью исправлять сердца ищущих, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам открыты, в свою очередь, нашими предшественниками, тоже потрудившимися в искании сего таинства.
В сущности Сверстов торопился произвести
на своим другом нравственную операцию единственно по своей искренней любви к Егору Егорычу и из страха за него. «Ну, — думал он в своей курчавой голове, — решить
вопрос, так решить сразу, а там и видно будет, что потом следует предпринять».
— Но вы поймите, — старался убедить его Иван Петрович, — дворянство это сделает за пожертвование им денег,
на которые двадцать или даже тридцать мальчиков получат воспитание, будут лучшими гражданами своего отечества и образованными слугами государя. И что это за предрассудок — в деле столь полезном ставить
вопрос о том, что по кресту ли дворянин или по рождению?
Члены комитета начали съезжаться каждодневно, и
на этих собраниях было произнесено много теплых речей, но самое дело подвигалось медленно; подписка
на пожертвования шла, в свою очередь, не обильно, а о каких-либо фактических распоряжениях касательно удешевления пищи пока и помину не было; об этом все еще спорили: одни утверждали, что надобно послать закупить хлеба в такие-то местности; другие указывали
на совершенно иные местности; затем возник
вопрос, кого послать?
Что касается до имущественного
вопроса, то хотя Тулузов и заграбастал все деньги Петра Григорьича в свои руки, однако недвижимые имения Екатерина Петровна сумела сберечь от него и делала это таким образом, что едва он заговаривал о пользе если не продать, то, по крайней мере, заложить какую-нибудь из деревень, так как
на деньги можно сделать выгодные обороты, она с ужасом восклицала: «Ах, нет, нет, покойный отец мой никогда никому не был должен, и я не хочу должать!» Сообразив все это, Екатерина Петровна определила себе свой образ действия и не сочла более нужным скрывать перед мужем свое до того таимое от него чувство.
Егор Егорыч написал своим крупным почерком то, что он желал бы знать о судьбе Лябьевых, с присовокуплением
вопроса о том, как это подействует
на Сусанну Николаевну.
— С давних веков, — начал он, — существует для людей
вопрос: что бывает с человеком после смерти его?
Вопрос этот
на первый взгляд может показаться праздным, ибо каждая религия решает его по-своему; но, с другой стороны, и существенным, потому что люди до сих пор продолжают об нем беспокоиться и думать.
Сусанна Николаевна, услышав это, одновременно обрадовалась и обмерла от страха, и когда потом возник
вопрос о времени отправления Лябьевых в назначенное им место жительства, то она, с своей стороны, подала голос за скорейший отъезд их, потому что там они будут жить все-таки
на свежем воздухе, а не в тюрьме.
Под влиянием ее мнения, Егор Егорыч стал хлопотать об этом через старика Углакова, и тут же его обеспокоил
вопрос, чем Лябьевы будут жить
на поселении?
Скрыть это происшествие от пани Вибель Аггей Никитич нашел невозможным, и
на другой день, придя после обеда в аптеку, он рассказал ей все и задал тот же
вопрос, который делал самому себе, о том, кто же могли быть эти два человека?
— Это справедливо! — подхватила Марья Станиславовна, мучимая беспокойным
вопросом: пригласят ли ее
на эти избранные вечера.
В рядах мои любовники, как нарочно, встретили откупщицу, что-то такое закупавшую себе. Она очень приветливо поклонилась Аггею Никитичу, а также и пани Вибель, но та, вся поглощенная соображениями о своем платье, торопливо мотнула ей головой и обратилась к торговцам с
вопросами, есть ли у них то, и другое, и третье. Они ей отвечали, что все это есть, и показывали ей разные разности, но
на поверку выходило, что все это не то, чего желала пани Вибель, так что она пришла почти в отчаяние и воскликнула...
Эти пять — шесть человек
на адресуемые к ним
вопросы одни отделывались молчанием, а другие произносили: «Nous ne savons rien!» [Мы ничего не знаем! (франц.).].
Вскоре после того был накрыт ужин,
на который пришел также и возвратившийся с своих хозяйственных хлопот доктор. Искренне обрадованный приездом Музы Николаевны, он с первых же слов отнесся к ней с
вопросом...
Во Франции произошел крупный переворот: Луи-Филипп [Луи-Филипп (1773—1850) — французский король (1830—1848).] бежал, Тюильри [Тюильри — королевский дворец в Париже, построенный в XVI веке.] был захвачен, и объявлена была республика; главным правителем назначен был Ламартин [Ламартин Альфонс (1790—1869) — знаменитый французский поэт и политический деятель.];
вопрос рабочих выступил
на первый план.