Неточные совпадения
— Мое нетерпение, ей-богу, так велико, — начал он полушепотом
и заискивающим голосом, —
что я умолял бы вас теперь
же сообщить мне эти известия.
— Прекрасно-с, я согласен
и с этим! — снова уступил предводитель. — Но как
же тут быть?.. Вы вот можете оставаться масоном
и даже открыто говорить,
что вы масон, — вы не служите!.. Но как
же мне в этом случае поступить? — заключил он, как бы в форме вопроса.
— Они хорошо
и сделали,
что не заставляли меня! — произнес, гордо подняв свое лицо, Марфин. — Я действую не из собственных неудовольствий
и выгод! Меня на волос чиновники не затрогивали, а когда бы затронули, так я
и не стал бы так поступать, памятуя слова великой молитвы: «Остави нам долги наши, яко
же и мы оставляем должником нашим», но я всюду видел, слышал, как они поступают с другими, а потому пусть уж не посетуют!
Зачем все это
и для
чего?» — спрашивал он себя, пожимая плечами
и тоже выходя чрез коридор
и кабинет в залу, где увидал окончательно возмутившую его сцену: хозяин униженно упрашивал графа остаться на бале хоть несколько еще времени, но тот упорно отказывался
и отвечал,
что это невозможно, потому
что у него дела,
и рядом
же с ним стояла мадам Клавская, тоже, как видно, уезжавшая
и объяснявшая свой отъезд тем,
что она очень устала
и что ей не совсем здоровится.
— А скажите,
что вот это такое? — заговорила она с ним ласковым голосом. — Я иногда, когда смотрюсь в зеркало, вдруг точно не узнаю себя
и спрашиваю: кто
же это там, — я или не я?
И так мне сделается страшно,
что я убегу от зеркала
и целый день уж больше не загляну в него.
Остроумно придумывая разные фигуры, он вместе с тем сейчас
же принялся зубоскалить над Марфиным
и его восторженным обожанием Людмилы, на
что она не без досады возражала: «Ну, да, влюблена, умираю от любви к нему!» —
и в то
же время взглядывала
и на стоявшего у дверей Марфина, который, опершись на косяк, со сложенными, как Наполеон, накрест руками,
и подняв, по своей манере, глаза вверх, весь был погружен в какое-то созерцательное состояние; вылетавшие по временам из груди его вздохи говорили,
что у него невесело на душе; по-видимому, его более всего возмущал часто раздававшийся громкий смех Ченцова, так как каждый раз Марфина при этом даже подергивало.
В настоящее утро он, несмотря на то,
что лег очень поздно, поступил точно так
же и часов в девять утра сидел совсем одетый у письменного стола своего.
Валерьян был принят в число братьев, но этим
и ограничились все его масонские подвиги: обряд посвящения до того показался ему глуп
и смешон,
что он на другой
же день стал рассказывать в разных обществах, как с него снимали не один, а оба сапога, как распарывали брюки, надевали ему на глаза совершенно темные очки, водили его через камни
и ямины, пугая,
что это горы
и пропасти, приставляли к груди его циркуль
и шпагу, как потом ввели в самую ложу, где будто бы ему (тут уж Ченцов начинал от себя прибавлять), для испытания его покорности, посыпали голову пеплом, плевали даже на голову, заставляли его кланяться в ноги великому мастеру, который при этом, в доказательство своего сверхъестественного могущества, глотал зажженную бумагу.
Ченцов явился совершенно убитый
и растерянный, так
что Егор Егорыч прослезился, увидав его,
и сейчас
же поспешил заставить себя простить все несчастному, хотя, конечно, прежней любви
и доверия не возвратил ему.
— Вам, дядя, хорошо так рассуждать! У вас нет никаких желаний
и денег много, а у меня наоборот!.. Заневолю о том говоришь,
чем болишь!.. Вчера, черт возьми, без денег, сегодня без денег, завтра тоже,
и так бесконечная перспектива idem per idem!.. [одно
и то
же!.. (лат.).] — проговорил Ченцов
и, вытянувшись во весь свой длинный рост на стуле, склонил голову на грудь. Насмешливое выражение лица его переменилось на какое-то даже страдальческое.
Между тем в Людмиле была страсть к щеголеватости во всем: в туалете, в белье, в убранстве комнаты; тогда как Сусанна почти презирала это,
и в ее спальне был только большой образ с лампадкой
и довольно жесткий диван, на котором она спала; Муза тоже мало занималась своей комнатой, потому
что никогда почти не оставалась в ней, но, одевшись, сейчас
же сходила вниз, к своему фортепьяно.
Терпите, мол, дедушка; терпели
же вы до пятидесяти лет,
что всем женщинам были противны, — потерпите
же и до смерти: тем угоднее вы господу богу будете…
— Господи,
что же это такое? — произнес он. — Разве такие ангелы, как ты, могут беспокоиться
и думать о других женщинах?
Что ты такое говоришь, Людмила?!
— Нет-с, где
же через месяц? — сказал кучер, начинавший уже немного
и трусить барина. — А
что точно
что: они взяли овса
и провизии для себя… горничную
и всех барышень.
Марфин, как обыкновенно он это делал при свиданиях с сильными мира сего, вошел в кабинет топорщась. Сенатор, несмотря
что остался им не совсем доволен при первом их знакомстве, принял его очень вежливо
и даже с почтением. Он сам пододвинул ему поближе к себе кресло, на которое Егор Егорыч сейчас
же и сел.
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор, все более
и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец,
что во всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля правды, то
и тогда раскапывать
и раскрывать, как вот сами вы говорите, такую грязь тяжело
и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку, так
же отвечает, как
и берущий.
— Правило прекрасное! — заметила Катрин
и надулась; Крапчик
же заметно сделался любезнее с своим гостем
и стал даже подливать ему вина. Ченцов, с своей стороны, хоть
и чувствовал,
что Катрин сильно им недовольна, но
что ж делать? Поступить иначе он не мог: ощутив в кармане своем подаренные дядею деньги, он не в силах был удержаться, чтобы не попробовать на них счастия слепой фортуны, особенно с таким золотым мешком, каков был губернский предводитель.
Карты обыкновенно Крапчик клал медленно, аккуратно, одна на другую, как бы о том только
и помышляя, но в то
же время все видел
и все подмечал,
что делал его партнер,
и беспощаднейшим образом пользовался малейшей оплошностью того.
Ченцов очень хорошо видел,
что в настоящие минуты она была воск мягкий, из которого он мог вылепить все,
что ему хотелось,
и у него на мгновение промелькнула было в голове блажная мысль отплатить этому подлецу Крапчику за его обыгрыванье кое-чем почувствительнее денег; но, взглянув на Катрин, он сейчас
же отказался от того, смутно предчувствуя,
что смирение ее перед ним было не совсем искреннее
и только на время надетая маска.
—
И вы
что же в отношении меня? — допытывался Ченцов.
— За
что же и кто его убил? — продолжала расспрашивать gnadige Frau.
Дело в том,
что она вступила в брак со Сверстовым уже вдовою; в первом
же замужестве была за лютеранским пастором в Ревеле, который тоже пил
и довольно много, но только благородное баварское пиво, выписываемое им бочками из-за границы.
— Купец русский, — заметила с презрением gnadige Frau: она давно
и очень сильно не любила торговых русских людей за то,
что они действительно многократно обманывали ее
и особенно при продаже дамских материй, которые через неделю
же у ней, при всей бережливости в носке, делались тряпки тряпками; тогда как — gnadige Frau без чувства не могла говорить об этом, — тогда как платье, которое она сшила себе в Ревеле из голубого камлота еще перед свадьбой, было до сих пор новешенько.
Предчувствую,
что Вы, по Вашей высокой мудрости, подумаете,
что с грехопадением человека везде тако;
и где
же ты, куда спасешься?..
Но всему
же, наконец, бывает предел на свете: Сверстову, более
чем когда-либо рассорившемуся на последнем следствии с исправником
и становым, точно свыше ниспосланная, пришла в голову мысль написать своему другу Марфину письмо с просьбой спасти его от казенной службы,
что он, как мы видели,
и исполнил,
и пока его послание довольно медленно проходило тысячеверстное пространство, Егор Егорыч, пожалуй, еще более страдал,
чем ученик его.
Адмиральша тут солгала: Людмила прямо ей сказала,
что она никогда не согласится на брак с Марфиным, точно так
же, как
и ни с кем другим.
— Так они
и при следствии показали,
что были в первой
и во второй чистоте; но согласитесь,
что нельзя
же мне было, как губернскому предводителю, остаться тут бездейственным…
Детей они весьма часто убивали, сопровождая это разными, придуманными для того, обрядами: ребенка, например, рожденного от учителя
и хлыстовки, они наименовывали агнцем непорочным,
и отец этого ребенка сам закалывал его, тело
же младенца сжигали, а кровь
и сердце из него высушивали в порошок, который клали потом в их причастный хлеб,
и ересиарх, раздавая этот хлеб на радениях согласникам, говорил,
что в хлебе сем есть частица закланного агнца непорочного.
— Мне, во времена моей еще ранней юности, — продолжал владыко, — мы ведь, поповичи, ближе живем к народу,
чем вы, дворяне; я
же был бедненький сельский семинарист,
и нас, по обычаю, целой ватагой возили с нашей вакации в училище в город на лодке,
и раз наш кормчий вечером пристал к одной деревне
и всех нас свел в эту деревню ночевать к его знакомому крестьянину,
и когда мы поели наших дорожных колобков, то были уложены спать в небольшой избенке вповалку на полу.
Я был мальчуган живой
и подвижный; мне что-то не заспалось,
и прежде всего я догадался,
что нас из сеней снаружи, должно быть, заперли, а потом начинаю слышать в соседней избе шум, гам, пение
и топанье великое,
и в то
же время вижу сквозь щель в перегородке свет из той избы…
— Но
что же собственно они изображали этим своим беснованием
и для
чего они его делали? — произнес с удивлением Крапчик.
— Для того
же, полагаю, зачем вертятся факиры, шаманы наши сибирские, — чтобы привести себя в возбужденное состояние;
и после радений их обыкновенно тотчас
же некоторые из согласников начинают пророчествовать, потому, как объяснил мне уже здесь один хлыст на увещании в консистории,
что, умерев посредством бичеваний об Адаме, они воскресали о Христе
и чувствовали в себе наитие святого духа.
— Ваше преосвященство,
что же общего между нами
и хлыстами? — сказал он почти обиженным голосом.
Но я не токмо
что и в расколе ныне не пребываю, а был я допреж того христовщик, по капитоновскому согласию, а скопцы
же веры иной — селивановской,
и я никогда не скопчествовал
и прибегаю ныне к стопам вашего сиятельства, слезно прося приказать меня освидетельствовать
и из заключения моего меня освободить».
Парасковья сейчас
же начала разгонять тараканов, а за ней
и девочка, наконец
и курчавый мальчуган, который, впрочем, больше прихлопывал их к стене своей здоровой ручонкой, так
что только мокренько оставались после каждого таракана. Бедные насекомые, сроду не видавшие такой острастки на себя, мгновенно все куда-то попрятались. Не видя более врагов своих, gnadige Frau поуспокоилась
и села опять на лавку: ей было совестно такого малодушия своего, тем более,
что она обнаружила его перед посторонними.
— Это
что еще за существо новое? —
И сейчас
же подошел к зыбке.
— Нет, на улицу рано!.. Холодно еще! — запретил доктор
и обратился к стоявшему тут
же Ивану Дорофееву: — А
что, твоя старая бабка давно уж умерла?
За сосунцовским полем сейчас
же начинался густой лес с очень узкою через него дорогою,
и чем дальше наши путники ехали по этому лесу, тем все выше показывались сосны по сторонам, которые своими растопыренными ветвями, покрытыми снегом, как бы напоминали собой привидения в саванах.
Тут gnadige Frau сочла нужным сказать несколько слов от себя Егору Егорычу, в которых не совсем складно выразила,
что хотя она ему очень мало знакома, но приехала с мужем, потому
что не расставаться
же ей было с ним,
и что теперь все ее старания будут направлены на то, чтобы нисколько
и ничем не обременить великодушного хозяина
и быть для него хоть чем-нибудь полезною.
Но gnadige Frau, конечно, этого не испугалась
и в душе одобряла себя,
что на первых
же порах она высказала мучившую ее мысль.
— Так
чем же, после этого, тебя смущает жизнь аскетов? Весь их труд
и состоит в этом умном делании, а отсюда
и выводи, какая гармония
и радость должны обитать в их душах.
— Отбросьте это душевное настроение!.. Это, повторяю вам еще раз, аскетический эгоизм… равнодушие Пилата, умывшего себе руки! — почти кричал Сверстов, не слыхавший даже,
что в губернии происходит сенаторская ревизия,
и знавший только,
что Крапчик — масон: из длинного
же письма того он понял одно,
что речь шла о чиновничьих плутнях,
и этого было довольно.
— Но ты забываешь,
что я опять впаду в гнев
и озлобление! — возражал ему тем
же тоскливым голосом Егор Егорыч.
Выслушав эти новости, Егор Егорыч склонил голову; но когда Антип Ильич ушел, он снова встрепенулся, снова кликнул старую ключницу
и, объявив,
что сейчас
же ночью выезжает в губернский город, велел ей идти к кучеру
и приказать тому немедленно закладывать лошадей.
Пошел!..» Кучер, наконец, не стал сдерживать лошадей,
и те, очень, кажется, довольные,
что могут поразмяться, несмя несли,
и больше всех заявляла себя передовая лошадь: она, как будто бы даже играя, то понуривала своей породистой головой, то вытягивала ее вверх
и в то
же время ни разу не сбилась с пути.
— Я никак не вру, потому
что с того
и начал,
что не утверждаю, правда это или нет! — возразил тот спокойно. —
И потом, как
же мне прикажете поступать? Сами вы требуете, чтобы я передал вам то,
что слышал,
и когда я исполнил ваше желание, — вы на меня
же кидаетесь!
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме,
и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то,
что говорил ему Крапчик,
и он хоть кричал на того
и сердился, но в то
же время в глубине души его шевелилось,
что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых
и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете,
чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль
и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда,
и доказательство тому,
что, если бы существовало что-нибудь между Ченцовым
и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Совершив все сие, Егор Егорыч опять начал восклицать вслух: «Куда
же мне беречь
и для
чего?
Почтовый извозчик, озлобленный с виду парень, проговорив: «Эх, вы, одры!» — сразу
же начал загнанных почтовых лошадей лупить кнутом по бокам, так
что те не выдержали наконец — отступились от дурака
и заскакали.
Но последнее время записка эта исчезла по той причине,
что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания
и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины
и пожилой, за каковую она
и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою
и всем своим знакомым доказывала,
что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид
же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому
что если у нее
и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть
и небольшие, но черненькие
и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать
и все вынюхать,
что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.