Неточные совпадения
Вон он разговаривает с Клавской!.. — отвечал тот, показывая глазами на плешивого старика с синей лентой белого орла, стоявшего около танцующих, вблизи одной,
если хотите, красивой из себя дамы, но в то же время с каким-то наглым
и бесстыжим выражением в лице.
—
Если так понимать, то конечно! — произнес уклончиво предводитель
и далее как бы затруднялся высказать то, что он хотел. — А с вас, скажите, взята подписка о непринадлежности к масонству? — выговорил он, наконец.
— Опять-таки в наших правилах сказано, что
если монаршая воля запретит наши собрания, то мы должны повиноваться тому безропотно
и без малейшего нарушения.
—
Если бы у господина Марфина хоть на копейку было в голове мозгу, так он должен был бы понимать, какого сорта птица Крапчик: во-первых-с (это уж советник начал перечислять по пальцам) — еще бывши гатчинским офицером, он наушничал Павлу на товарищей
и за то, когда Екатерина умерла, получил в награду двести душ.
— Нет! — успокоил ее Марфин. —
И я сказал это к тому, что
если хоть малейшее зернышко есть чего-нибудь подобного в вашей душе, то надобно поспешить его выкинуть, а то оно произрастет
и, пожалуй, даст плоды.
— Это означает, — начал он докторальным тоном, — что в эти минуты душа ваша отделяется от вашего тела
и,
если можно так выразиться, наблюдает его издали
и спрашивает самое себя: что это такое?
— Да уж не скроете!.. Теперь я видел,
и если не расскажу об этом всему городу, не я буду! — продолжал Ченцов.
— Эх, какой вы, право!.. — снова воскликнул Ченцов. — Самого настоящего
и хорошего вы
и не узнали!..
Если бы меня масоны научили делать золото, я бы какие угодно им готов был совершить подвиги
и произвести в себе внутреннее обновление.
— Не позволю, дядя, — успокоил его Ченцов, небрежно скомкав денежную пачку
и суя ее в карман. — А
если бы такое желание
и явилось у меня, так я скрою его
и задушу в себе, — присовокупил он.
В случае,
если ответ Ваш будет мне неблагоприятен, не передавайте оного сами, ибо Вы, может быть, постараетесь смягчить его
и поумалить мое безумие, но пусть мне скажет его Ваша мать со всей строгостью
и суровостью, к какой только способна ее кроткая душа,
и да будет мне сие — говорю это, как говорил бы на исповеди — в поучение
и назидание.
«
Если не он сам сознательно, то душа его, верно, печалится обо мне», — подумал Марфин
и ждал, не скажет ли ему еще чего-нибудь Антип Ильич,
и тот действительно сказал...
— А
если я их не увижу
и горничная ихняя выйдет ко мне, то отдавать ли ей?
В сущности, все три сестры имели одно общее семейное сходство; все они,
если можно так выразиться, были как бы не от мира сего: Муза воздыхала о звуках,
и не о тех, которые раздавались в ее игре
и игре других, а о каких-то неведомых, далеких
и когда-то ею слышанных.
Весьма естественно, что, при таком воззрении Людмилы, Ченцов, ловкий, отважный, бывший гусарский офицер, превосходный верховой ездок на самых рьяных
и злых лошадях, почти вполне подошел к ее идеалу; а за этими качествами, какой он собственно был человек, Людмила нисколько не думала; да
если бы
и думать стала, так не много бы поняла.
— Это, виноват, не догадался! — отвечал Антип Ильич, видимо, смущенный. —
Если прикажете, я опять сейчас съезжу
и узнаю.
— Надо быть, что с двумя! — сообразил сметливый кучер. — Всего в одном возке четвероместном поехала; значит,
если бы еще барышню взяла, — пятеро бы с горничной было,
и не уселись бы все!
— Фи!.. — произнес с гримасой Марфин. — Буду я свидетелем этого!..
Если бы
и увидал даже, так отвернулся бы.
— Я-с человек частный… ничтожество!.. — заговорил он прерывчатым голосом. — Не мое, может быть, дело судить действия правительственных лиц; но я раз стал обвинителем
и докончу это…
Если справедливы неприятные слухи, которые дошли до меня при приезде моем сюда, я опять поеду в Петербург
и опять буду кричать.
— Ваше высокопревосходительство! — начал Дрыгин тоном благородного негодования. —
Если бы я был не человек, а свинья,
и уничтожил бы в продолжение нескольких часов целый ушат капусты, то умер бы, а я еще жив!
— Полноте, что за мелочи! — возразила она ему убеждающим
и нежным тоном. — Кого
и чего вы опасаетесь?
Если не для дяди, так для меня заедемте к нему, — я есть хочу!
— Ах, он ангел! — воскликнула Клавская. —
И если за что страдает, так за доброту свою!.. — присовокупила она
и остановила муфтой кучера у губернаторского подъезда.
И я,
если вы позволите, поеду с вами: вы — как человек известный там, а я — в качестве губернского предводителя здешнего дворянства.
Говорю это моим сотоварищам по делу… говорю:
если бритвой, так его непременно убил человек, который бреется
и который еще будет бриться, потому что он бритву не бросил, а унес с собой!..
Gnadige Frau сомнительно покачала головой: она очень хорошо знала, что
если бы Сверстов
и нашел там практику, так
и то, любя больше лечить или бедных, или в дружественных ему домах, немного бы приобрел; но, с другой стороны, для нее было несомненно, что Егор Егорыч согласится взять в больничные врачи ее мужа не иначе, как с жалованьем, а потому gnadige Frau, деликатная
и честная до щепетильности, сочла для себя нравственным долгом посоветовать Сверстову прибавить в письме своем, что буде Егор Егорыч хоть сколько-нибудь найдет неудобным учреждать должность врача при своей больнице, то, бога ради,
и не делал бы того.
Думаю,
если так будет продолжаться, то, чего доброго, у нас заберут всех наших крестьян, передерут их плетьми
и сошлют в Сибирь…
—
Если вы знакомы с историей религий, сект, философских систем, политических
и государственных устройств, то можете заметить, что эти прирожденные человечеству великие идеи только изменяются в своих сочетаниях, но число их остается одинаким,
и ни единого нового камешка не прибавляется,
и эти камешки являются то в фигурах мрачных
и таинственных, — какова религия индийская, — то в ясных
и красивых, — как вера греков, — то в нескладных
и исковерканных представлениях разных наших иноверцев.
Крапчик опять-таки ничего не понял из слов владыки
и прибегнул к обычной своей фразе: «
Если так, то конечно!», а потом, подумав немного, присовокупил...
— Из Сибири, прямо оттуда! — объяснил Сверстов
и отнесся к жене: — Ну, супруга,
если не устала очень, изготовь кофейку!
— Нет, но она могла бы
и достойна была бы сделаться масонкой,
если бы пожелала того! — отвечал Егор Егорыч: в этой мысли главным образом убеждали его необыкновенно поэтические глаза Людмилы.
— Но форму их жизни я знаю,
и она меня возмущает! — отстаивал себя доктор. — Вы вообразите, что бы было,
если б все люди обратились в аскетов?.. Род человеческий должен был бы прекратиться!.. Никто б ничего не делал, потому что все бы занимались богомыслием.
—
Если ты будешь сметь так говорить со мной, я прокляну тебя! — зашипел он, крепко прижав свой могучий кулак к столу. — Я не горничная твоя, а отец тебе,
и ты имеешь дерзость сказать мне в глаза, что я шулер, обыгрывающий наверняка своих партнеров!
— То-то, к несчастию, Ченцов не обожатель мой, но
если бы он был им
и предложил мне выйти за него замуж, — что, конечно, невозможно, потому что он женат, — то я сочла бы это за величайшее счастие для себя; но за вашего противного Марфина я никогда не пойду, хоть бы у него было не тысяча, а сто тысяч душ!
Но к нему
и тут пришла на помощь его рассудительность: во-первых, рассчитывал он, Катрин никак не умрет от любви, потому что наследовала от него крепкую
и здоровую натуру, способную не только вынести какую-нибудь глупую
и неудавшуюся страсть, но что-нибудь
и посильнее; потом,
если бы даже
и постигнуло его, как отца, такое несчастие, то, без сомнения, очень тяжело не иметь близких наследников, но что ж прикажете в этом случае делать?
Способ для того такой: вы объезжайте всех соседних подрядчиков, которые вот именно великим постом подряжают рабочих
и выдают им задатки,
и объявите им, чтобы крестьянам моим, на которых у меня числится недоимка, они денег на руки не выдавали, а вручали бы их вам;
если же подрядчики не сделают того, вы не выдавайте недоимщикам паспортов.
—
Если прикажете, завтра же поеду, — сказал покорным тоном молодой человек
и, получив на билет приказа общественного призрения от Крапчика расписку, ушел, а на другой день
и совсем уехал в имение.
— А
если должны, так вы
и ступайте объясняться с господином Крапчиком, а я не намерен себя мучить, никак!..
—
Если графу так угодно понимать
и принимать дворян, то я повинуюсь тому, — проговорил он, — но во всяком случае прошу вас передать графу, что я приезжал к нему не с каким-нибудь пустым, светским визитом, а по весьма серьезному делу: сегодня мною получено от моего управляющего письмо, которым он мне доносит, что в одном из имений моих какой-то чиновник господина ревизующего сенатора делал дознание о моих злоупотреблениях, как помещика, — дознание, по которому ничего не открылось.
— Это безжалостно
и глупо с ее стороны было оставить вас!.. — совсем уж вспылил Егор Егорыч. —
Если у ней не было денег, отчего она мне не написала о том?
— Зажму, потому что
если бы тут что-нибудь такое было, то это мне сказали бы
и племянник
и сама Людмила.
Егор Егорыч ничего не мог разобрать: Людмила, Москва, любовь Людмилы к Ченцову, Орел, Кавказ — все это перемешалось в его уме,
и прежде всего ему представился вопрос, правда или нет то, что говорил ему Крапчик,
и он хоть кричал на того
и сердился, но в то же время в глубине души его шевелилось, что это не совсем невозможно, ибо Егору Егорычу самому пришло в голову нечто подобное, когда он услыхал от Антипа Ильича об отъезде Рыжовых
и племянника из губернского города; но все-таки, как истый оптимист, будучи более склонен воображать людей в лучшем свете, чем они были на самом деле, Егор Егорыч поспешил отклонить от себя эту злую мысль
и почти вслух пробормотал: «Конечно, неправда,
и доказательство тому, что,
если бы существовало что-нибудь между Ченцовым
и Людмилой, он не ускакал бы на Кавказ, а оставался бы около нее».
Но последнее время записка эта исчезла по той причине, что вышесказанные три комнаты наняла приехавшая в Москву с дочерью адмиральша, видимо, выбиравшая уединенный переулок для своего местопребывания
и желавшая непременно нанять квартиру у одинокой женщины
и пожилой, за каковую она
и приняла владетельницу дома; но Миропа Дмитриевна Зудченко вовсе не считала себя пожилою дамою
и всем своим знакомым доказывала, что у женщины никогда не надобно спрашивать, сколько ей лет, а должно смотреть, какою она кажется на вид; на вид же Миропа Дмитриевна, по ее мнению, казалась никак не старее тридцати пяти лет, потому что
если у нее
и появлялись седые волосы, то она немедля их выщипывала; три — четыре выпавшие зуба были заменены вставленными; цвет ее лица постоянно освежался разными притираньями; при этом Миропа Дмитриевна была стройна; глаза имела хоть
и небольшие, но черненькие
и светящиеся, нос тонкий; рот, правда, довольно широкий, провалистый, но не без приятности; словом, всей своей физиономией она напоминала несколько мышь, способную всюду пробежать
и все вынюхать, что подтверждалось даже прозвищем, которым называли Миропу Дмитриевну соседние лавочники: дама обделистая.
Адмиральша не совсем доверчиво посмотрела на дочь
и уж станции через две после этого разговора начала будто бы так, случайно, рассуждать, что
если бы Ченцов был хоть сколько-нибудь честный человек, то он никогда бы не позволил себе сделать того, что он сделал, потому что он женат.
— Не плакать, а радоваться надобно, что так случилось, — принялась, Юлия Матвеевна успокаивать дочь. — Он говорит, что готов жениться на тебе… Какое счастье!..
Если бы он был совершенно свободный человек
и посторонний, то я скорее умерла бы, чем позволила тебе выйти за него.
— Ах, непременно зайдите со мною! — сказала та, чувствуя
если не страх, то нечто вроде этого при мысли, что она без позволения от адмиральши поехала к ней в Москву; но Егор Егорыч, конечно, лучше ее растолкует Юлии Матвеевне, почему это
и как случилось.
— Видите… — начала она что-то такое плести. — Людмиле делают ванны, но тогда только, когда приказывает доктор, а ездит он очень неаккуратно, — иногда через день, через два
и через три дня,
и если вы приедете, а Людмиле будет назначена ванна, то в этакой маленькой квартирке… понимаете?..
Несмотря на совершеннейшую чистоту своих помыслов, Сусанна тем не менее поняла хорошо, что сказала ей сестра,
и даже чуткой своей совестью на мгновение подумала, что
и с нею то же самое могло быть,
если бы она кого-либо из мужчин так сильно полюбила.
Сусанна пересела к ней на постель
и, взяв сестру за руки, начала их гладить. Средству этому научил ее Егор Егорыч, как-то давно еще рассказывавший при ней, что когда кто впадает в великое горе, то всего лучше,
если его руки возьмут чьи-нибудь другие дружеские руки
и начнут их согревать. Рекомендуемый им способ удался Сусанне. Людмила заметно успокоилась
и сказала сестре...
Тот ему объяснил, что
если бы офицер не обратился к нему, то теперь бы уж умер от тоски, но что этот выстрел, которым панночка прицеливалась было в его портрет, магнетизер направил в нее самое,
и все это он мог сделать, потому что был масон.
—
Если бы таких полковников у нас в военной службе было побольше, так нам, обер-офицерам, легче было бы служить! — внушил он Миропе Дмитриевне
и ушел от нее, продолжая всю дорогу думать о семействе Рыжовых, в котором все его очаровывало: не говоря уже о Людмиле, а также
и о Сусанне, но даже сама старушка-адмиральша очень ему понравилась, а еще более ее — полковник Марфин, с которым капитану чрезвычайно захотелось поближе познакомиться
и высказаться перед ним.
Да-с, — продолжал капитан, — я там не знаю, может быть, в артиллерии, в инженерах, между штабными есть образованные офицеры, но в армии их мало,
и если есть, то они совершенно не ценятся…