Неточные совпадения
В угольной из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди
и лицом так же красным, как самовар, так что издали можно бы подумать, что на окне стояло два самовара,
если б один самовар не был с черною как смоль бородою.
Впрочем, приезжий делал не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом, не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию,
если даже не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера
и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края: не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы
и тому подобного,
и все так обстоятельно
и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе,
если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке,
и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить;
если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию,
и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего
и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его,
и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства,
и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые,
и уж
если сядут где, то сядут надежно
и крепко, так что скорей место затрещит
и угнется под ними, а уж они не слетят.
Но обо всем этом читатель узнает постепенно
и в свое время,
если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире
и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.
Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё читал с равным вниманием;
если бы ему подвернули химию, он
и от нее бы не отказался.
Проехавши пятнадцатую версту, он вспомнил, что здесь, по словам Манилова, должна быть его деревня, но
и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все не было видно,
и если бы не два мужика, попавшиеся навстречу, то вряд ли бы довелось им потрафить на лад.
В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: «Какой приятный
и добрый человек!» В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: «Черт знает что такое!» —
и отойдешь подальше;
если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную.
Иногда, глядя с крыльца на двор
и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было,
если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки,
и чтобы в них сидели купцы
и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян.
И весьма часто, сидя на диване, вдруг, совершенно неизвестно из каких причин, один, оставивши свою трубку, а другая работу,
если только она держалась на ту пору в руках, они напечатлевали друг другу такой томный
и длинный поцелуй, что в продолжение его можно бы легко выкурить маленькую соломенную сигарку.
— Прошу покорнейше, — сказал Манилов. — Вы извините,
если у нас нет такого обеда, какой на паркетах
и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.
— О, вы еще не знаете его, — отвечал Манилов, — у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас,
если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки
и забегают; побежит за ней следом
и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?
— А,
если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, — сказал Манилов
и совершенно успокоился.
— Как в цене? — сказал опять Манилов
и остановился. — Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование?
Если уж вам пришло этакое, так сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно
и купчую беру на себя.
Казалось, он был настроен к сердечным излияниям; не без чувства
и выражения произнес он наконец следующие слова: —
Если б вы знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени
и роду!
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго жали друг другу руку
и долго смотрели молча один другому в глаза, в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить руки нашего героя
и продолжал жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее
и хорошо бы,
если бы он сам понаведался в город. Потом взял шляпу
и стал откланиваться.
— Сударыня! здесь, — сказал Чичиков, — здесь, вот где, — тут он положил руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, проведенного с вами!
и поверьте, не было бы для меня большего блаженства, как жить с вами
если не в одном доме, то, по крайней мере, в самом ближайшем соседстве.
Если бы Чичиков прислушался, то узнал бы много подробностей, относившихся лично к нему; но мысли его так были заняты своим предметом, что один только сильный удар грома заставил его очнуться
и посмотреть вокруг себя; все небо было совершенно обложено тучами,
и пыльная почтовая дорога опрыскалась каплями дождя.
В один мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду
и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье,
если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами [Пряженцы — «маленькие пирожки с мясом
и луком; подается к ним суп или бульон».
«Хорошо бы было, — подумала между тем про себя Коробочка, —
если бы он забирал у меня в казну муку
и скотину.
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное,
если только долго застоишься перед ним,
и тогда бог знает что взбредет в голову.
Нужно тебе знать, что он мошенник
и в его лавке ничего нельзя брать: в вино мешает всякую дрянь: сандал, жженую пробку
и даже бузиной, подлец, затирает; но зато уж
если вытащит из дальней комнатки, которая называется у него особенной, какую-нибудь бутылочку — ну просто, брат, находишься в эмпиреях.
Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься,
если думаешь найти там банчишку
и добрую бутылку какого-нибудь бонбона.
Чем кто ближе с ним сходился, тому он скорее всех насаливал: распускал небылицу, глупее которой трудно выдумать, расстроивал свадьбу, торговую сделку
и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив,
если случай приводил его опять встретиться с вами, он обходился вновь по-дружески
и даже говорил: «Ведь ты такой подлец, никогда ко мне не заедешь».
Если ему на ярмарке посчастливилось напасть на простака
и обыграть его, он накупал кучу всего, что прежде попадалось ему на глаза в лавках: хомутов, курительных свечек, платков для няньки, жеребца, изюму, серебряный рукомойник, голландского холста, крупичатой муки, табаку, пистолетов, селедок, картин, точильный инструмент, горшков, сапогов, фаянсовую посуду — насколько хватало денег.
Чичиков оскорбился таким замечанием. Уже всякое выражение, сколько-нибудь грубое или оскорбляющее благопристойность, было ему неприятно. Он даже не любил допускать с собой ни в каком случае фамильярного обращения, разве только
если особа была слишком высокого звания.
И потому теперь он совершенно обиделся.
— Всему есть границы, — сказал Чичиков с чувством достоинства. —
Если хочешь пощеголять подобными речами, так ступай в казармы, —
и потом присовокупил: — Не хочешь подарить, так продай.
— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще
и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит
и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только
и есть порядочный человек: прокурор; да
и тот,
если сказать правду, свинья.
— В пяти верстах! — воскликнул Чичиков
и даже почувствовал небольшое сердечное биение. — Но
если выехать из ваших ворот, это будет направо или налево?
Выражается сильно российский народ!
и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род
и потомство, утащит он его с собою
и на службу,
и в отставку,
и в Петербург,
и на край света.
И в самом деле, после него незачем было мести улицу: случилось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилась в известную кучу;
если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала ведро, он утаскивал
и ведро.
Впрочем, когда приметивший мужик уличал его тут же, он не спорил
и отдавал похищенную вещь; но
если только она попадала в кучу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куплена им тогда-то, у того-то или досталась от деда.
Если бы кто взглянул из окошка в осеннее время
и особенно когда по утрам начинаются маленькие изморози, то бы увидел, что вся дворня делала такие скачки, какие вряд ли удастся выделать на театрах самому бойкому танцовщику.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик,
если только не выпили! народ такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
— В том-то
и дело, что есть. Зять делал выправки: говорит, будто
и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой, а
если бы похлопотать по судам…
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
Тут же вскочил он с постели, не посмотрел даже на свое лицо, которое любил искренно
и в котором, как кажется, привлекательнее всего находил подбородок, ибо весьма часто хвалился им перед кем-нибудь из приятелей, особливо
если это происходило во время бритья.
Знаю, знаю тебя, голубчик;
если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность
и не выпускал на улицу повесничать,
и был ты чудо, а не сапожник,
и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом.
— Теперь, — сказал Чичиков, — я буду просить даже вас,
если можно, сегодня, потому что мне завтра хотелось бы выехать из города; я принес
и крепости,
и просьбу.
— Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, — сказал он
и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам,
если только соты можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный
и, верно, сидит дома, за него все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный
и, верно, дома,
если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они все даром бременят землю!
Если узнает, что детеныш как-нибудь прихворнул,
и лекарство присоветует, — словом, молодец!
Селифан лег
и сам на той же кровати, поместив голову у Петрушки на брюхе
и позабыв о том, что ему следовало спать вовсе не здесь, а, может быть, в людской,
если не в конюшне близ лошадей.
Позабыл то, что ведь хорошего человека не продаст помещик; я готов голову положить,
если мужик Чичикова не вор
и не пьяница в последней степени, праздношатайка
и буйного поведения».
Впрочем,
если сказать правду, они всё были народ добрый, жили между собою в ладу, обращались совершенно по-приятельски,
и беседы их носили печать какого-то особенного простодушия
и короткости: «Любезный друг Илья Ильич», «Послушай, брат, Антипатор Захарьевич!», «Ты заврался, мамочка, Иван Григорьевич».
Впрочем,
если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость:
если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая
и бросится всем в глаза
и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены
и то
и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут,
если же
и взглянут, то как на что-то постороннее.
Как они делают, бог их ведает: кажется,
и не очень мудреные вещи говорят, а девица то
и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою;
если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется, чем та, которая его слушает.
Прасковья Федоровна, однако же, находит, что лучше,
если бы клеточки были помельче,
и чтобы не коричневые были крапинки, а голубые.