Неточные совпадения
— «Мой милый
друг, — отвечал он громко и потрепав ласково говорившего по плечу, — из бесконечного моего уважения к богу
я с детства сделал привычку никогда в церкви не садиться»…
— Жаль
мне,
друг мой, очень жаль с тобой расстаться, — продолжала старушка: на глазах ее уже появились слезы.
—
Мне говорил один очень хорошо знающий его человек, — начал барон, потупляясь и слегка дотрогиваясь своими красивыми, длинными руками до серебряных черенков вилки и ножа (голос барона был при этом как бы несколько нерешителен, может быть, потому, что высокопоставленные лица иногда не любят, чтобы низшие лица резко выражались о
других высокопоставленных лицах), — что он вовсе не так умен, как об нем обыкновенно говорят.
Во-первых, в Петербурге действительно меха лучше и дешевле; во-вторых,
мне кажется, мы настолько добрые и хорошие знакомые, что церемониться нам в подобных вещах не следует, и смею вас заверить, что даже самые огромные денежные одолжения, по существу своему, есть в то же время самые дешевые и ничтожные и, конечно, никогда не могут окупить тех высоконравственных наслаждений, которые иногда люди дают
друг другу и которые
я в такой полноте встретил для себя в вашем семействе.
— Может быть!.. Но,
друг мой, — продолжала Елена каким-то капризным голосом, —
мне хочется жить нынче летом на даче в Останкине.
Я, помню, там в детстве жила: эти леса, пруды, дорога в Медведково!.. Ужасно как было весело!
Я хочу и нынешнее лето весело прожить.
—
Я это знаю очень хорошо! — возразила Елена. — Но она в таком только случае не извинительна, когда кто прямо говорит: «
Я вас не люблю, а люблю
другую!», а если говорят напротив…
—
Мне очень бы желалось знать, — начала она, — что пресловутая Наталья Долгорукова [Наталья Долгорукая (1714—1771) — княгиня Наталья Борисовна Долгорукова, дочь фельдмаршала графа Б.П.Шереметева. Последовала за мужем И.А.Долгоруковым в ссылку. Написала «Записки» о своей жизни. Судьба ее стала темой поэмы И.И.Козлова, «Дум» К.Ф.Рылеева и
других произведений.] из этого самого рода Шереметевых, которым принадлежит теперь Останкино?
— Сделайте одолжение! — подхватил барон шутя. — Однако вот что вы
мне скажите, — прибавил он уже серьезно, — что же будет, если княгиня, так вполне оставленная вами, сама полюбит кого-нибудь
другого?
— Нисколько!
Я даже душевно желаю того по простому чувству справедливости:
я полюбил
другую женщину, поэтому и княгиня, если пожелает того, может отдать свое сердце
другому; желаю только в этом случае, чтобы этот
другой был человек порядочный!
— Потому что
я ему больше
других докторов верю, — отвечала княгиня холодно и равнодушно.
— Нет, оно более чем одной только формы утверждения законов касается, — возразила ему Елена, — а потому
я все-таки буду держаться моего определения, что законы суть договоры [Законы суть договоры — юридическое и социологическое учение, возникшее в XVIII веке и разрабатывавшееся передовыми мыслителями своего времени — Беккариа, Руссо и
другими.]; и вообразите,
я родилась в известном государстве, когда договоры эти уже были написаны и утверждены, но почему же
я, вовсе не подписавшаяся к ним, должна исполнять их?
— Полюби она кого-нибудь
другого,
я уверен, что спокойней бы это перенес; но тут при одной мысли, что она любит этого негодяя, у
меня вся кровь бросается в голову; при каждом ее взгляде на этого господина, при каждой их прогулке вдвоем
мне представляется, что целый мир плюет
мне за то в лицо!..
— А если бывают минуты, когда во
мне нет никакой рассудительности и
я, кроме бешенства, ничего
другого не сознаю?
— Нисколько!.. Нисколько!.. Вы должны извиняться передо
мною совершенно в
другом!.. — воскликнула княгиня, и голос ее в этом случае до того был искренен и правдив, что князь невольно подумал: «Неужели же она невинна?» — и вместе с тем он представить себе без ужаса не мог, что теперь делается с Еленой.
— Но положим, что любит, то все-таки должна делать это несколько посекретнее и не кидать этим беспрестанно в глаза мужу. Все такого рода уступки будут, конечно, несколько тяжелы для всех вас и заставят вас иногда не совсем искренно и откровенно поступать и говорить, но каждый должен в то же время утешать себя тем, что он это делает для спокойствия
другого… Dixi! [
Я сказал! (лат.).] — заключил Миклаков.
— А вы как думаете! — отвечал Миклаков. —
Я принадлежу к такого рода счастливцам, которые с
других только могут стаскивать что-нибудь, а с
меня никто ничего!
— С такой, что
я ваш
друг и просил вас о том…
— Объяснять… — начал князь с некоторой расстановкой и обдумывая, — чтобы она… разлюбила
меня, потому что
я не стою того, так как… изменил ей… и полюбил
другую женщину!
— И князь поручил
мне сказать вам, — говорил Миклаков с какой-то даже жестокостью, — что как он ни дорожит вашим спокойствием, счастием, но возвратиться к прежнему чувству к вам он не может, потому что питает пылкую и нежную страсть к
другой женщине!
— Какое же тут
другое мое мнение будет;
я, без сомнения, признаю князя за самого честного человека!
— Нет, не потому, — сказала она явно сердитым голосом, — а вот, например,
другой бы муж всю жизнь
меня стал обманывать, а он этого, по своей честности, не в состоянии был сделать: говорит
мне прямо и искренно!
— Что ж прямо и искренно говорить!.. — возразил Миклаков. — Это, конечно, можно делать из честности, а, пожалуй, ведь и из полного неуважения к личности
другого… И
я так понимаю-с, — продолжал он, расходившись, — что князь очень милый, конечно, человек, но барчонок, который свой каприз ставит выше счастия всей жизни
другого: сначала полюбил одну женщину — бросил; потом полюбил
другую — и ту, может быть, бросит.
Прошло недели две. Князь и княгиня, каждодневно встречаясь, ни слова не проговорили между собой о том, что
я описал в предыдущей главе: князь делал вид, что как будто бы он и не получал от жены никакого письма, а княгиня — что к ней вовсе и не приходил Миклаков с своим объяснением; но на душе, разумеется, у каждого из них лежало все это тяжелым гнетом, так что им неловко было даже на долгое время оставаться
друг с
другом, и они каждый раз спешили как можно поскорей разойтись по своим отдельным флигелям.
— А то, что… — начал Оглоблин, и шепелявый язык его немного запнулся при этом, — будто бы архиерей…
я, ей-богу, передаю вам то, что
другие говорили, спросил даже: дама она или девица… Слышали вы это?
Какое неприятное чувство во
мне поселяет необходимость повиноваться вам, вы сами можете судить, а потому, чтобы не подвергать себя
другой раз подобной неприятности,
я прошу и
меня также уволить от должности: трудиться в таком духе для общества, в каком вы желаете,
я не могу.
— Но зачем же погибать,
друг мой милый? Вдумайтесь вы хорошенько и поспокойней в ваше положение, — начал князь сколь возможно убедительным голосом. — На что вам служба?.. Зачем она вам?.. Неужели
я по своим чувствам и по своим средствам, наконец, — у
меня ведь, Елена, больше семидесяти тысяч годового дохода, — неужели
я не могу обеспечить вас и вашу матушку?
Напротив того, в этой дурацкой школе глупых девчонок заставляла всегда твердейшим образом учить катехизис и разные священные истории, внушала им страх и уважение ко всевозможным начальническим физиономиям; но
меня все-таки выгнали, вышвырнули из службы, а потому теперь уж извините: никакого
другого чувства у
меня не будет к моей родине, кроме ненависти.
— У
меня брат вот приехал из-за границы!..
Я сейчас с ним и завтракал!..
Друг задушевный Герцена был!.. Все замыслы его знал.
— Ну,
я имею причины думать совсем
другое! — возразила г-жа Петицкая.
«
Друг мой, поспеши ко
мне,
я умираю, спасите хоть ребенка».
«Вот дурак-то
я!» — говорил он сам с собой, повертываясь с одного бока на
другой.
— Согласен, что так, но что же прикажете с характером своим делать? Не надо да не надо!.. Проходит после того день,
другой, неделя, а они все, может быть, думают, что
мне не надо, — так
я на бобах и остался!
—
Я за священниками сходить схожу, — начала Елизавета Петровна, — но что
я мать Елены,
я им не скажу, потому что будь она дама, то
другое бы дело!..
—
Я ему скажу, только
другое, только
другое! — говорил Миклаков, выходя в залу, где сейчас же отыскал свою шляпу.
«Князь,
я думаю, очень этим доволен?» — хотела было первоначально спросить княгиня, но у ней духу не хватило, и она перевернула на
другое...
— Тут дело не во
мне, — продолжала княгиня, — если бы одной
меня касалось,
я бы сумела совладеть со всяким моим чувством; но тут
другой человек замешан! Он, говорят, с ума сходит и умрет.
— Ах, нет, нет, виновата! — опять воскликнула Елена. —
Я ошиблась; жену вашу, потому, разумеется, только, что она жена ваша, вы слишком высоко ставите и не позволите себе сделать это против нее; но любовница же, как
я, например, то
другое дело.
— Ни то, ни
другое, а ехать со
мной! — проговорила княгиня одушевленным и веселым тоном.
— Оправдываться, в этом случае
я не хочу, да нахожу и бесполезным, а все-таки должен вам сказать, что хоть вы и думаете всеми теперешними вашими поступками разыграть роль великодушного жорж-зандовского супруга Жака [Жак — герой одноименного романа Жорж Санд (1804—1876), написанного в 1834 году.], но вы забываете тут одно, что Жак был виноват перед женой своей только тем, что был старше ее, и по одному этому он простил ее привязанность к
другому; мало того, снова принял ее, когда этот
другой бросил ее.
Учрежден Наполеоном в 1802 году.]; немцы — глубокомысленно тупы; англичане — торгаши; наши заатлантические
друзья, американцы, по-моему — все кочегары: шведов и датчан
я не видал, но, должно быть, такая же физическая бесцветность, как и чухна наша.
— Но за что же?..
Я могу дурно выполнить, дурно написать — это
другое дело; но не за самую мысль.
— Теперь у
меня другая хозяйка; а кстати, вы не скомпрометируетесь быть у
меня тем, что встретите mademoiselle Жиглинскую?
— Что теперь!.. Теперь она
меня разлюбила, а
другой бы очень мог успеть, потому что она прямо говорит про моего
друга барона, что он — судак мерзлый.
— Честь имею представить вам — господин Жуквич! — говорил он Анне Юрьевне. — А это — графиня Анна Юрьевна! — говорил он потом тому. — А это — барон Мингер, мой
друг и приятель!.. А это — госпожа Жиглинская, а
я, честь имею представиться — коллежский секретарь князь Григоров.
— Нет-с, извините! — почти закричал он на всю комнату. —
Я буду думать — небольшие деньги!..
Другой!.. Сколько теперь наших богатых людей живет за границей, мотают наши деньги и сами ничего не делают!..
— Отчего ж нейдешь ко
мне наверх? Ух, задохнулась совсем! — присовокупила Анна Юрьевна, усаживаясь на
другом диване.
— Вот видите!.. Вы сами даже не верите тому!.. — продолжал барон. — Чем же
я после этого должен являться в глазах
других людей?.. Какой-то камелией во фраке!
— Очень просто, — отвечал барон, —
я несколько раз намекал вам, что положение мое будет совершенно
другое, когда вы… (барон приостановился на некоторое время), когда вы выйдете за
меня замуж и мы обвенчаемся.
— Вот что выдумал!.. Понравится
другой мужчина! Знаю
я вас: vous etes tous les memes mauvais et dete-stables! [вы все одинаково дурны и отвратительны! (франц.).]
—
Я хотела тебя спросить об одном, — присовокупила Анна Юрьевна, — не зол ли он очень? Может быть, он скрывает от
меня это… Tu le connais de longue date; c'est ton ami. [Ты его знаешь издавна; это твой
друг (франц.).]