Гурмыжская. Я Аксюше не верю, она девчонка хитрая. Она часто встречается с Алексеем Сергеичем;
мне не хотелось бы, чтоб она с ним обращалась вольно. При мне, разумеется, она не смеет, но ведь не всегда же я с ними: они могут встретиться и в саду, и в комнатах без меня. Так я прошу, даже приказываю тебе…
Гурмыжская (встает). Послушай, Аксюша,
мне не хочется, чтоб ты обманывалась. Ты живешь здесь и, кажется, воображаешь, что это может вечно продолжаться. В твоем заблуждении виновата я: было одно время, когда я думала отдать тебя замуж за Алексея Сергеича. Теперь ты не должна и думать о нем.
Неточные совпадения
Гурмыжская. Ну, то-то же. Ты сам подумай, ведь
мне деньги-то на доброе дело. Девушка на возрасте, ума большого
не имеет,
хочется заживо пристроить. Ну, что хорошего, без присмотру останется без
меня; нынче народ знаешь какой! Ты сам отец, так рассудить можешь, у тебя тоже дочь, приятно ли тебе будет…
Гурмыжская. Вздор! Ты глупа, а он умен, хорош, образован. Скажите, скажите! Это ты нарочно. Ты
не слепая. Тебе только
хочется меня раздразнить.
Аксюша. Сама
не знаю. Вот как ты говорил вчера, так это у
меня в уме-то и осталось. И дома-то
я сижу, так все
мне представляется, будто
я на дно иду, и все вокруг
меня зелено. И
не то чтоб во
мне отчаянность была, чтоб
мне душу свою загубить
хотелось — этого нет. Что ж, жить еще можно. Можно скрыться на время, обмануть как-нибудь; ведь
не убьют же
меня, как приду; все-таки кормить станут и одевать, хоть плохо, станут.
Аксюша. Ах, милый мой! Да я-то про что ж говорю? Все про то же. Что жить-то так можно, да только
не стоит. И как это случилось со
мной,
не понимаю! Ведь уж
мне не шестнадцать лет! Да и тогда
я с рассудком была, а тут вдруг… Нужда да неволя уж очень душу сушили, ну и
захотелось душе-то хоть немножко поиграть, хоть маленький праздничек себе дать. Вот, дурачок ты мой, сколько
я из-за тебя горя терплю. (Обнимает его.)
Несчастливцев. Ну, что делать!
Я ее любил,
я ее считал вместо матери. (Утирает слезу.) Что ж такое, что
я актер? Всякий обязан делать, что умеет.
Я ведь
не разбойник,
я честным, тяжелым трудом добываю хлеб свой.
Я не милостыню пришел просить у нее, а теплого слова. Обидно!.. О, женщины! Если уж ей
хотелось обидеть
меня, неужели она хуже тебя никого
не нашла?
— Да; но
мне не хотелось заговаривать с теткой до нынешней недели, до получения письма. Я знаю, она не о любви моей спросит, а об имении, войдет в подробности, а этого ничего я не могу объяснить, пока не получу ответа от поверенного.
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое.
Мне не хотелось бы выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Неточные совпадения
Хлестаков. Нет, нет,
не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Хлестаков. Нет,
мне хотелось бы знать, отчего вы никуда
не шли?
Хлестаков. Да что ж жаловаться? Посуди сам, любезный, как же? ведь
мне нужно есть. Этак могу
я совсем отощать.
Мне очень есть
хочется;
я не шутя это говорю.
Пришел солдат с медалями, // Чуть жив, а выпить
хочется: // —
Я счастлив! — говорит. // «Ну, открывай, старинушка, // В чем счастие солдатское? // Да
не таись, смотри!» // — А в том, во-первых, счастие, // Что в двадцати сражениях //
Я был, а
не убит! // А во-вторых, важней того, //
Я и во время мирное // Ходил ни сыт ни голоден, // А смерти
не дался! // А в-третьих — за провинности, // Великие и малые, // Нещадно бит
я палками, // А хоть пощупай — жив!
— Уж как
мне этого Бонапарта
захотелось! — говаривала она Беневоленскому, — кажется, ничего бы
не пожалела, только бы глазком на него взглянуть!