Неточные совпадения
Гавриловна. Лучше бы вы чужих-то грехов
не трогали.
А то помирать сбираетесь,
а чужие грехи пересуживаете. Нешто вы
не боитесь?
Василиса Перегриновна. Я про
то вам и докладываю, благодетельница: крестник он вам, ну и кончено дело, он никаких и разговоров
не должен слушать.
А то мало ли что говорят! Вот говорят, что он беспутный совсем, что дядя его в суд определил,
а он оттуда скрывается; целую неделю пропадал, говорят, где-то версты за четыре на большой дороге, подле кабака, рыбу ловил. Да что пьянствует
не по летам. Да кому ж какое дело; значит, он стоит
того, когда вы за него просите!
Василиса Перегриновна. Вам, благодетельница наша, всего знать нельзя. Да и
не стоит вам, по вашей барственности, о всякой дряни беспокоиться.
А хоть и плачутся, что на них смотреть, стоят ли они
того? Вы уж другим-то много благодеяний делаете, так вам, нашей благодетельнице, бог простит.
Уланбекова. Ну, уж я тебя знаю. Ты душой
не покойна, если чего-нибудь обидного
не скажешь. Будь ты, пожалуйста, осторожней;
а то ты меня когда-нибудь выведешь из терпения, тебе ж будет хуже.
Потапыч. Мне что! Я по милости барыни при своей должности… я все порядки произвожу…
А какое мне дело? Что
не мое дело, я
того не знаю.
Что в
том проку-то, что живу я честно, что берегу себя
не только от слова от какого,
а и от взгляду-то!
Хоть день, да мой, думаю,
а там что будет —
то будет, ничего я и знать
не хочу!
Потапыч. Нет, ты, Гавриловна,
не то… ты
не говори!.. Барыня у нас такая… барыня добрая!.. Вот попросились мы на гулянье, ну, говорит, ступайте…
А что про нее говорят… это я
не знаю:
не мое дело, ну я и
не знаю.
Гавриловна. То-то вот, ты говоришь, примеры-то? Лучше бы она сама хороший пример показывала!
А то только и кричит: смотри да смотри за девками!
А что за ними смотреть-то? Малолетные они, что ли? У всякого человека свой ум в голове. Пущай всякий сам о себе и думает. Смотрят-то только за пятилетними, чтоб они
не сбаловали чего-нибудь. Эка жизнь девичья! Нет-то хуже ее на свете!
А не хотят
того рассудить: много ли девка в жизнь-то радости видит! Ну, много ли? — скажи.
Гавриловна. Строгостью ничего
не возьмешь! Хоть скажи им, пожалуй, что вот, мол, за то-то и то-то вешать будут — все-таки будут делать. Где больше строгости, там и греха больше. Надо судить по человечеству. Нужды нет, что у них разум-то купленый,
а у нас свой дешевый, да и
то мы так
не рассуждаем. На словах-то ты прикажи строго-настрого,
а на деле
не всякого виноватого казни,
а иного и помилуй. Иное дело бывает от баловства,
а иной беде и сам
не рад.
Уланбекова. Это дело надо разобрать хорошенько. Ну, уж я никак бы и
не подумала на Леонида. Вот они, тихенькие-то! Ну, еще будь он военный, так извинительно бы,
а то… (Задумывается).
Уланбекова. Ах, вот еще наказанье-то! Я теперь и с мыслями
не соберусь, совершенно расстроена,
а она тут с девками. Я,
того и гляди, в постель слягу.
Уланбекова. Нет, уж они-то
не жди от меня милости.
А то одного прости, другого прости, так весь народ перебалуешь. (Звонит).
Уланбекова. Ах, боже мой! Вы меня совсем
не бережете. Слезы, драки! Пошлите сейчас за доктором! Сколько мне раз говорить!
А ты сама виновата,
не на кого тебе плакаться. Потапыч! чтобы это дело было кончено. Я
не люблю десять раз повторять одно и
то же. (Уходит. Гавриловна за ней).
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.