Василий. Поищем, так найдем. Да что говорить-то! Даже еще и не приказано, и не всякий понимать может. Тоже и наука,
а не то что лежа на боку. Мы, может, ночи не спали, страху навиделись. Как вы обо мне понимаете? Я до Лондона только одиннадцать верст не доезжал, назад вернули при машинах. Стало быть, нам много разговаривать нельзя. (Уходит.)
Неточные совпадения
Телятев. Вот, видите ли, с умом, да еще с большим. Значит, прежде надо ум иметь.
А у нас большие умы так редки, как и миллионы. Да оставимте лучше об уме говорить;
а то кто-нибудь из знакомых услышит, смеяться станут. Умные люди сами по себе,
а мы сами по себе. Значит, ум побоку. Ну его! Где его взять, коли Бог
не дал!
Глумов. Ну, да кто бы он ни был,
а комедию сыграть нужно. Мы уж и
то давно
не смеялись, все приуныли что-то.
Глумов (в сторону).
А может быть, и
не врет. (Василькову.) Вы нас застали, когда мы про брак разговаривали,
то есть
не про
тот брак, который бракуют,
а про
тот, который на простонародном языке законным называется.
Мне так стало стыдно за себя, что я вся покраснела и
не знала, куда спрятать лицо;
а между
тем я была одна в карете.
Надежда Антоновна.
Не знаю, попытайте сами.
А вы любите мою дочь? Погодите, я погляжу вам в глаза. Ну,
не говорите,
не говорите, я вижу; только ведь вы очень робки; хотите, я ей скажу за вас?
А то заспорите и поссоритесь — сохрани Бог.
Васильков. Откровенность за откровенность. Вы мне сказали, что
не любите меня,
а я вам скажу, что я полюбил вас, может быть, прежде, чем вы
того заслуживали. Вы должны тоже заслужить мою любовь; иначе, я
не скрою от вас, она очень легко может перейти в ненависть.
Лидия. Нет, вы именно комедии желаете. Вы делаете мне предложение, — я изъявляю согласие; чего же вам еще? Вы меня любите, вы только должны быть бесконечно счастливы,
а не рассуждать об обязанностях. Свои обязанности всякий должен знать про себя. О
том, как жить, рассуждают только люди бедные, которым жить нечем.
Васильков. Совсем
не в
том вопрос, жаль или нет,
а в
том, где взять их.
Телятев. Как жаль, что вы
не привыкли! Привыкайте поскорей,
а то скучно. Обратимся к старому. Скоро вы заведете cavalier servente? [поклонника.]
Васильков. Да ведь у меня дела-то
не то, что у вас по улицам собак гонять. Господа кавалеры, вы меня извините, толкуйте с дамами;
а мне некогда, у меня дел много, я пойду заниматься.
Кучумов.
А не считает,
тем лучше. Вы должны знать цену себе. Переезжайте с maman на старую квартиру, в этом нет ничего дурного;
а жить в курятнике позорно.
Телятев. Нет,
не умею. Зато я умею их терять сейчас же, это лучше. Скажите мне в одно ухо, у меня в
ту же минуту вылетит в другое;
а через час, хоть убейте, никакой тайны
не вспомню.
Телятев. Да, у него. Он
не только богаче всех нас, но так богат, что подумаешь — так голова закружится. Нынче
не тот богат, у кого денег много,
а тот, кто их добывать умеет. Если у вашего мужа теперь наличных тысяч триста, так можно поручиться, что через год будет мильон,
а через пять — пять.
Познакомил я его кое с кем из старых своих знакомых,
то есть
не из старых,
а из прежних,
а они еще молоденькие.
Глумов. Счастливый случай, больше ничего. Одна пожилая дама долго искала
не то, чтоб управляющего,
а как бы это назвать…
Телятев. Если вам приятно,
то я
не только
не уйду,
а, как привинченный, буду стоять против вас. Смотрите на меня, сколько вам угодно. Только позвольте мне в этой комедии быть лицом без речей.
Васильков.
А! Вы вот чего боитесь? Вот какое бесчестье вам страшно?
Не бойтесь! В яму попадают и честные люди, из ямы есть выход. Бояться Московской ямы хорошо, но больше надо бояться
той бездонной ямы, которая называется развратом, в которой гибнет и имя, и честь, и благообразие женщины. Ты боишься ямы,
а не боишься
той пропасти, из которой уж нет возврата на честную дорогу?
Кучумов.
А! Вы здесь! И очень хорошо. Я давно хотел с вами расчесться. Карточный долг для меня первое дело. (Вынимает бумажник.) Что за вздор такой? Вероятно, я как-нибудь обложился, положил в левый карман. Ах, да я
не тот сюртук надел. Впрочем, вы можете получить эти деньги с Надежды Антоновны.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.