Неточные совпадения
А
если примет меня матушка Манефа, к ней в обитель уйду, иночество надену, ангельский образ приму и тем буду утешаться,
что хоть издали иной раз погляжу на мою голубоньку, на сокровище мое бесценное.
— Мое дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы очень хорошо,
если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам,
что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в одной.
— Конечно, никто бы так не обучил Дунюшку, как
если бы сама матушка взялась за нее, потому
что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где такая сыщется.
В Манефиной обители
если не живей, то гораздо шумней и веселее было,
чем в полном роскоши и богатстве доме Смолокурова.
Думал он,
что Смолокуров вспрыгнет до потолка от радости, вышло не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря,
что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да
если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Советовали знакомые Зиновью Алексеичу свезти дочерей в Казань либо в Москву в хороший пансион, где ихние дочери обучались, а
если жаль надолго расставаться, принять в дом учительницу, чтобы могла она их всему обучить,
что по нынешним временам от дочерей богатых купцов требуется.
«Вот
если бы пуда в три осетра вытянули, — он говорил, — либо белугу, тогда бы дело иное, а это
что?
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. —
Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без людей и ему века не изжить, а
что толку, как люди тебе на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
Только
что ушел Смолокуров, спешными шагами прошла к мужу Татьяна Андревна и рассказала ему свои догадки. Изумился Зиновий Алексеич, но решил пока в это дело не мешаться, и
если сама Наташа не заведет речи про Веденеева, не говорить об нем ни полслова.
«Значит, мы в узком месте. Речной стрежень чудищу отдали, а сами к бочку. Оттого-то, видно, и мерили по пяти да по шести… А
если б нельзя было уйти,
если бы чудище столкнулось с нами?..
Что скорлупу, раздавило бы наш пароход… Принимай тогда смерть неминучую, о спасенье тут и думать нечего!.. Намедни в Царицыне чумак собачонку фурой переехал — не взвизгнула даже, сердечная… Так бы и с нами было — пошел бы я ко дну и был бы таков».
Тогда я много думал над тем,
что он сказывал, и поверил и теперь верю;
если женюсь, и Лизе велю верить, дети родятся — им велю верить…
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И Бог знает,
чем бы оно кончилось,
если б сидевшей в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да
если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был,
что ты устроишь мое счастье.
Чуть-чуть отлегло от сердца у Петра Степаныча, но не совсем успокоили его слова Сурмина. Знал он,
что Фленушка,
если захочет, нá людях будет одна, дома другая.
— Дай Господи такую подвижницу, подай истинный свет и новую силу в слове ее, — сложив руки, набожно сказал Николай Александрыч. — Ежели так, можно будет ее допустить на собрание, и
если готова принять «благодать», то можно и «привод» сделать… Только ведь она у отца живет… Помнится мне, говорила ты, Машенька,
что он раскольничает, и совсем плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
— Но ведь ты знаешь, Машенька,
что бывает с заручниками,
если приведенные ими отвергнутся «пути»? — спросил Николай Александрыч.
Что,
если услышишь ты в собранье Божьих людей не тот напев, к которому привыкла в своих часовнях?
— Как к нему писать? — молвил в раздумье Николай Александрыч. — Дело неверное. Хорошо,
если в добром здоровье найдешь его, а ежели запил? Вот
что я сделаю, — вложу в пакет деньги, без письма. Отдай ты его
если не самому игумну, так казначею или кто у них делами теперь заправляет. А не отпустят Софронушки, и пакета не отдавай… А войдя к кому доведется — прежде всего золотой на стол. Вкладу, дескать, извольте принять. Да, опричь того, кадочку меду поставь. С пуд хоть,
что ли, возьми у Прохоровны.
— Ты уверил меня, — сказал поручик. — Читал я Евангелие и увидел,
что твои слова правильны… Но
если церковью нельзя спастись, где же верный путь?
И тогда
чего бы лучше,
если б стала она богатой княгиней.
Что,
если и она от врага?..
Если нет — так
что ж это за Бог!..» И вот Дуня, еще так недавно, стоя на молитве, говорившая в сердечном сокрушенье: «Не вниди в суд с рабой твоей», теперь гордостно и высокомерно вздумала судить Бога вышнего!..
Онисим Самойлыч вышел из себя, поднял палку. Быть бы непременно побоищу,
если б вошедший приказчик Доронина не сказал,
что господа проснулись.
— Ошиблись. В другой раз не будет этого, — сказал Веденеев. —
Если б знали мы,
что на другой же день, как с вами мы покончили, явится другой покупатель и все триста тысяч наличными на стол выложит, не так бы распорядились, не согласились бы отдать вам третью долю товара на векселя…
Лекарь жил на самой набережной. Случилось,
что он был дома, за обедом сидел. Ни за какие бы коврижки не оставил он неконченную тарелку жирных ленивых щей с чесноком,
если бы позвали его к кому-нибудь другому, но теперь дело иное — сам Смолокуров захворал; такого случая не скоро дождешься, тут столько отвалят,
что столько с целого уезда в три года не получишь. Сбросив наскоро халат и надев сюртук, толстенький приземистый лекарь побежал к Марку Данилычу.
— Так вот
что: сейчас распорядись, чтоб улицу против дома и против всего дворового места устлали соломой, — продолжал городничий. — Это для порядка. Во всех хороших городах и в самом даже Петербурге так делается,
если занеможет знатный или богатый человек, — заметил градоначальник стоявшему возле лекарю. — Чтоб сейчас же устлали! — прикрикнул он Василью Фадееву. — А ежели через полчаса мое приказанье исполнено не будет, розгачей отведаешь. Шутить не люблю… Смотри ж, любезный, распорядись.
Не лучше Марку Данилычу. Правая сторона совсем отнялась, рот перекосило, язык онемел. Хочет что-то сказать, но только мычит да чуть-чуть маячит здоровой рукой. Никто, однако, не может понять,
чего он желает. Лекарь объявил Дарье Сергевне,
что,
если и будет ему облегченье, все-таки он с постели не встанет и до смерти останется без языка.
— Праздников не вычитает, — зашептали в артели, — не то
что Смолокуров. У того праздники из счету вон, а в субботу,
если в баню пойдешь, вычет за половину дня.
Если бы можно было очутиться где-нибудь на безлюдье, в степях,
что расстилаются гладью перед Луповицами, либо заблудиться в темных заволжских лесах, либо птичкой нестись в быстрой лодке по широкому раздолью Волги…
А
если Марья Ивановна да не скоро сберется в дорогу,
если по моему письму тятенька не тотчас приедет за мной —
что тогда буду я делать?
— Значит,
если бы Смолокуров теперь же покончился, так года полтора либо два с половиной ей быть при попечителе, — сказал Андрей Александрыч. — А есть ли такие люди, кому старик так бы верил,
что назначил бы к дочери в попечители?
— Нарочно не говорил я,
что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про христа и царя Максима, — сказал Денисов. — Боялся запугать ее. Ты ведь говорил,
что от этих сказаний возникло в ней охлаждение к вере.
Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не скажу. А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не говорит, оденется во
что хочет… Шутка сказать — миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей осталась у вас.
— Ах, ничего ты не знаешь, моя сердечная… И того не знаешь,
что за зверь такой эта Марья Ивановна. Все от нее сталось. Она и в ихнюю веру меня заманила!.. Она и к Денисову заманила!.. — вскликнула Дуня, стыдливо закрыв руками разгоревшееся лицо. — Все она, все она… На всю жизнь нанесла мне горя и печали! Ох,
если б ты знала, Груня,
что за богопротивная вера у этих Божьих людей, как они себя называют! Какие они Божьи люди?.. Сатаны порожденья.
Дошли до него тогда слухи,
что она закурила, к водочке пристрастилась, так хотел ее уговорить, перестала бы пить,
если не хочет вконец погубить себя.
И тотчас же послал за Самоквасовым. И записку написал на случай,
если бы посланный не застал его. Приписал,
что теперь у него Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и
что на другой день уезжают они в свои леса за Волгу. Прибавил также,
что Марко Данилыч приказал долго жить.
— В скитах да и везде в ваших лесах много сплеток плетут, Патап Максимыч, — ответил Самоквасов. — А
если что и было, так я теперь ото всяких обителей отшатился. Пропадай они совсем.
— А
что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча,
если б он к тебе присватался? — спросила вдруг у ней Аграфена Петровна.
И что-то всем стало невесело. Недолго гостили парни у Мироновны, ушли один за другим, и пришлось девушкам расходиться по домам без провожатых; иные,
что жили подальше от Ежовой, боясь, чтобы не приключилось с ними
чего на дороге, остались ночевать у Мироновны, и зато наутро довелось им выслушивать брань матерей и даже принять колотушки: нехорошее дело ночевать девке там, где бывают посиделки, грехи случаются, особливо
если попьют бражки, пивца да виноградненького.
— Ни в токарню, ни в красильню ни за
что на свете не пойду — очень уж обидно будет перед батраками, — сказал Василий Борисыч. — Да к тому же за эти дела я и взяться не сумею. Нет, уж лучше петлю на шею, один, по крайней мере, конец. А уж
если такая милость, дядюшка, будет мне от тебя, так похлопочи, чтобы меня при тебе он послал. У тебя на чужой стороне буду рад-радехонек даже на побегушках быть, опять же по письменной части во всякое время могу услужить. Мне бы только от Парашки куда-нибудь подальше.
Никифор Захарыч убедился,
что он сбился с дороги и не может опознаться, в какие места заехал, а казалось ему,
что отъехали они уже верст пятнадцать,
если не больше.