— Трудно, милая, трудно, — отвечала Марья Ивановна. — В тайны сокровенные надо входить постепенно, иначе трудно понять их… Вам странными, непонятными показались мои слова, что надо умереть прежде смерти… А для меня это совершенно ясно… Ну поймете ли вы, ежели я вам скажу: не
той смертью, после которой мертвого в землю зарывают, надо умереть, а совсем иною — тайною смертью.
Неточные совпадения
По
смерти бабушки Татьяна Андревна
то же самое дочерям внушала.
По
смерти жены
то одну,
то другую сродницу звал хозяйствовать да за сыном приглядывать — больше полугода ни одна не уживалась.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все одно да одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется,
смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной, что меня
то в жар,
то в озноб.
— Един Бог властен в животе и
смерти, — молвила на
то Манефа. — Без его воли влас с головы не падет… Премудро сокрыл он день и час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о
том никто не ведает.
— Слушай же! — в сильном волненье стала игуменья с трудом говорить. — «Игуменское ли
то дело?» — сказала ты… Да, точно, не игуменьино дело с белицей так говорить… Ты правду молвила, но… слушай, а ты слушай!.. Хотела было я, чтобы нашу тайну узнала ты после моей
смерти. Не чаяла, чтобы таким словом ты меня попрекнула…
Открыла тайничок — там бумажка,
та самая, что писала Манефа тогда, как Фленушка, избавясь от огненной
смерти в Поломском лесу, воротилась жива и невредима с богомолья из невидимого града Китежа.
Раскаянье, угрызения совести всю жизнь будут преследовать
того человека, и до самой
смерти он будет терпеть адские мученья…
— Нет, мой друг, не там, а здесь, на этом свете, где мы теперь живем с вами, — сказала Марья Ивановна. — Надо умереть и воскреснуть раньше гроба и зарывания в землю, раньше
того, что люди обыкновенно называют
смертью… Но это вам трудно пока объяснить — не поймете…
А после
смерти его некому
тем богатством владеть — не оставалось ни рода, ни подродка, ни близких сродников, ни дальних.
То пуще всего крушило князя Федора,
то всего больше его печалило, что некому было приказать свою душу, некому по
смерти его быть помянником…
Сильно поразили Дуню сказанья Устюгова про Саваофа богатого богатину и про Ивана Тимофеича. Хоть и много говорила она про новую принятую ею веру с Марьей Ивановной и с Луповицкими, но никто из них, даже ее подруги, Варенька с Катенькой, о
том ни слова не говаривали. Много бывало у них бесед, но все говорилось об умерщвлении плоти, о радениях, о хождении в слове, о таинственной
смерти и воскресении; сказаний о новых христах разговоры их не касались.
— Это верно, — ответила Марья Ивановна. — Их было два брата, один двадцать ли, тридцать ли лет
тому назад в море пропал. Дарья Сергевна потонувшему была невестой и с его
смерти живет у Смолокурова хозяйкой. Так это какая ж родня? Какая она участница в наследстве? Безродною замуж шла, ни ближнего, ни дальнего родства нет у нее.
Письма дядя ей присылал, чтоб уверилась она в
смерти того купчика.
Чистая, непорочная, и до сих пор какою осталась, готова была она устроить с
тем молодым человеком судьбу свою, а он, вероятно, рассчитывал на ее богатство, что достанется ей по
смерти отца.
— Знаю я ее, знаю, — торопливо молвила Аграфена Петровна. — С год
тому назад сделала она для меня такое благодеяние, что никогда его нельзя забыть. Маленькую дочку мою от верной
смерти спасла — из-под каретных колес ребенка выхватила. Не будь Марьи Ивановны, до
смерти бы задавили мою девочку… Всегда Богу за нее молюсь и почитаю благодетельницей.
—
Смерть все покрывает, — сказал брату Герасим Силыч. — На мертвых зла не держат, а кто станет держать,
того Господь накажет. Марко Данилыч теперь перед Божьим судом стоит, а не перед нашим земным, человеческим.
Утомленная дальней дорогой, а потом пораженная
смертью отца, не говорила она ни слова и даже мало понимала из
того, что ей говорили.
Теперь, по
смерти доброго Марка Данилыча, стала ты ни от кого не зависимою,
тем более что и достатки тебе достались немалые.
В
то время как рубили капусту, подошел двадцатый день по
смерти Марка Данилыча, и к Дуне приехал Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и с детьми ее.
— Господи Исусе! — причитала она. — И хлеб-от вздорожал, а к мясному и приступу нет; на что уж дрова, и
те в нынешнее время стали в сапожках ходить. Бьемся, колотимся, а все ни сыты, ни голодны. Хуже самой
смерти такая жизнь, просто сказать, мука одна, а богачи живут да живут в полное свое удовольствие. Не гребтится им, что будут завтра есть; ни работы, ни заботы у них нет, а бедномy человеку от недостатков хоть петлю на шею надевай. За что ж это, Господи!
Всем телом дрогнул Никифор Захарыч. Вот куда занесла его вьюга, к отцу ненавистного Алешки. Никогда не мог он простить ему Настиной
смерти. Никифор все знал, а чего не знал, о
том давно догадался.
Неточные совпадения
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при
смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И
тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки,
смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на
то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
Какое ни придумай имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на
смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно, с
тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.
Он был бледный, убитый, в
том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает человек, видящий перед собою черную, неотвратимую
смерть, это страшилище, противное естеству нашему…
А между
тем появленье
смерти так же было страшно в малом, как страшно оно и в великом человеке:
тот, кто еще не так давно ходил, двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.