Неточные совпадения
О Господних заповедях, о
любви к Богу и ближнему ни слова: пьянство, обманы, злоречье, клевета, воровство, даже распутство, все извинялось —
то не грехи, но токмо падение, покаянием можно очистить их…
Не об одной
любви сердце сердцу весть подает, тайный ворон
тем же сердцем чуется.
Канонница из Иргиза, что при моленной жила, тоже решила себя на смиренномудрое долготерпение в доме Федора Меркулыча, что сделала не из
любви ко птенчику сиротке, а за
то, что ругатель-хозяин в обитель ее такие суммы отваливал, что игуменья и соборные старицы, бывало, строго-настрого наказывают каноннице: «Вся претерпи, всяко озлобление любовию покрой, а меркуловского дома покинуть не моги, велия бо из него благостыня неоскудно истекает на нашу честну́ю обитель».
Радостно было свиданье, веселы речи про
то, как заживут они теперь в
любви и довольстве.
Принятый с лаской, с участьем и бескорыстной родственной
любовью у Дорониных, он почувствовал, что нашел
то, чего не знал, но чего давно искала душа его.
Полюбил Никита Федорыч сестриц своих, но
любовь к
той и к другой была разная.
Изнывала Дуня в одиночестве, с
тех пор как проснулось ее сердце и неясной, еще не вполне сознаваемой
любовью впервые встрепенулось.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. — Не раз я тебе говорила втайне — воли с тебя не снимаю… Втайне!.. Нет, не
то я хотела сказать — из
любви к тебе, какой и понять ты не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда уж нам с тобой в здешнем мире не видеться…
— Встань, моя ластушка, встань, родная моя, — нежным голосом стала говорить ей Манефа. — Сядь-ка рядком, потолкуем хорошенько, — прибавила она, усаживая Фленушку и обняв рукой ее шею… — Так что же? Говорю тебе: дай ответ… Скажу и теперь, что прежде не раз говаривала: «На зазорную жизнь нет моего благословенья, а выйдешь замуж по закону,
то хоть я тебя и не увижу, но
любовь моя навсегда пребудет с тобой. Воли твоей я не связываю».
— Говорить-то ты, точно, это говаривал, и я таковые твои речи слыхивала, да веры у меня что-то неймется им, — с усмешкой молвила Фленушка. —
Те речи у тебя ведь облыжные… Не раз я тебе говаривала, что
любовь твоя, ровно вешний лед — не крепка, не надежна… Жиденек сердцем ты, Петенька!..
Любви такой девки, как я, — тебе не снести… По себе поищи, потише да посмирнее. Что, с Дуней-то Смолокуровой ладится, что ли, у тебя?
А меж
тем жалостью растопляется его сердце,
любовь растет и объемлет все существо его…
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за
любовь да за ласки… Ну да Господь с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни с
того ни с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
— Люди богохульно зовут эту греховную страсть именем
того блаженства, выше и святее которого нет ничего ни на земле, ни в небесах. Пагубную страсть, порождаемую врагом Божиим, называют они священным именем —
любовь.
— Никогда, мой друг, не помышляйте о земной, страстной
любви к какому бы
то ни было мужчине, — с жаром заговорила Марья Ивановна.
Но одной девственности мало еще для достижения небесной
любви,
того блаженного состояния, о каком вы теперь и помыслить не можете…
И пойдет пытливый ум блуждать из стороны в сторону, кидаться из одной крайности в другую, а все-таки не найдет
того, чего ищет, все-таки не услышит ни от кого растворенного
любовью живого, разумного слова…
То была действенная сила
любви, матери всякого добра и блага.
— С вами-то? — воскликнул Смолокуров. — Да не
то что в Фатьянку, хоть на край света… Опричь добра, Дуня от вас ничего не может набраться… Навсегда вам благодарен останусь, милостивая, добрая барышня, за вашу
любовь. За счастье почту, ежели Дунюшка при вас будет неотлучно…
— Не пойдут, — отвечала Варвара Петровна. — Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к
тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери,
любви нет у него.
Самое полное счастье земной
любви ничто перед
тем блаженством небесной
любви, что ощущаешь в себе во время наития святого духа.
Сердце умерло, страстей нет — сожжены они огненным языком святого духа, их нет, и ничего нет, что исходит из страстей: злобы, лжи, вражды, зависти, нет и добра, нет и
любви, нет и забот о чем бы
то ни было…
Не
то чтоб она разлюбила отца, но как-то, сама не постигая отчего, сделалась к его горячей, беззаветной
любви совсем равнодушною.
И вдруг перед самым
тем часом, как должна она разорвать навсегда сердечные с ним связи, воскресла в ее душе прежняя
любовь.
Полна теперь она воскресшею
любовью к отцу и мечтаньями о Петре Степаныче, не о
том Петре Степаныче, что в бестелесном образе сейчас являлся перед ней, а о
том человеке плоти и крови, чьи искрометные взоры когда-то бывали устремлены на нее и заставляли замирать ее сердце… Не могла она говорить…
Будь он ангел, будь человек плоти и крови, все равно — со смирением и
любовью преклонилась бы она перед ним, и скажи ей
то существо хоть одно слово привета, без малейшего сожаленья оставила бы она дом отца и его богатство, с радостью и весельем устремилась бы к неведомому, мыслями и помышленьями отдалась бы ему и всю жизнь была бы его безответной рабой и верной ученицей, слила бы с ним свою непорочную жизнь…
Встрепенулось в Дунином сердце дремавшее до
тех пор неизведанное еще чувство
любви — весь мир показался ей краше и веселее, и почувствовала она, что сама стала добрее ко всем и ласковее.
А говорила она вот что: «Замуж пойду за
того, кого полюблю, и стану его любить до́веку, до последнего вздоха, только сыра земля осту́дит
любовь мою.
Подай нам о себе весточку, добрая, милая моя Дуня, как ты поживаешь в новом своем положении, а главное, останешься ли верна
тому, куда была приведена безграничною к тебе
любовью тетеньки Марьи Ивановны.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно //
Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — //
Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, // И
тот же шпиц, и
тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.