Неточные совпадения
Кто Поташову
становился поперек дороги: деревни, дома, лошади, собаки, жены, дочери
добром не хотел уступить, того и в домну сажали.
А время идет да идет,
доброй хозяюшке жутко уж
становится, чуть не до слез дело дошло…
И он, только улыбавшийся на попреки саратовских стариков, тотчас послушался
доброй тетушки: и посты
стал держать, и при людях табак перестал курить, и одежу
стал носить постепеннее.
От слова до слова вспоминает она
добрые слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай тем мыслям в себе укрепляться,
стань на молитву и Богу усердней молись».
«
Стань на молитву и Богу усердней молись! — опять приходят ей на память слова
доброй Груни. —
Стань на молитву, молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую волю свою».
— Дома твои слова вспомянула, твой
добрый совет, не давала воли тем мыслям, на молитву
стала, молилась. Долго ль молилась, не знаю, — продолжала Дуня.
И все пассажиры показались Никите Федорычу такими хорошими и
добрыми, а речи их такими разумными, что он то́тчас же со всеми перезнакомился и до такой степени
стал весел и разговорчив, что и пассажиры про него то же самое подумали, что и капитан с богатырем рабочим.
— Пали до нас и о тебе, друг мой, недобрые вести, будто и ты мирской славой
стал соблазняться, — начала Манефа, только что успела выйти келейница. — Потому-то я тебе по духовной любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская слава до
добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь слову —
добра желая говорю.
Один остался в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат, в ушах трезвон, в глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и, глаз не спуская,
стал глядеть в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не
добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
Братнина нищета и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника людей, из отреченника от мира преобразился в существо разумное —
стал человеком… Много вышло из того
доброго для других, а всего больше для самого Герасима Силыча.
Но все в один голос решили, что Герасим Чубалов темный богач, и
стали судить и рядить, гадать и догадываться, где б это он был-побывал, в каких сторонах, в каких городах и каким способом столь много
добра накопил.
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька, миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не
станем, круговая порука до нас не касается, и во всем нашем
добре мы сами себе хозяева; никакое мирское начальство с нас теперь шиша не возьмет.
— Изволь, — промолвил дрождник и, вынув из-за пазухи рукописную тетрадку,
стал по ней громогласно читать: — «…Сатана же, завистию распаляем, позавиде
доброму делу Божию и нача со бесы своими беседовати, как бы уловити род человеческий во свою геенну пианством, наипаче же верных христиан.
Дуня, видимо,
стала удаляться от
доброй Дарьи Сергевны, хоть назвáная тетенька по-прежнему души в ней не чаяла…
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой, говорил Марко Данилыч. — Этак, чего
доброго, пожалуй, и покупателей вам не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще вы с Дмитрием-то Петровичем на свет не родились, а я уж давно всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари на ней по всем
статьям повелось, что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите, не пришлось бы вам товар-от у себя на руках оставить.
— А кто их знает, что они делают, — отвечала Аграфена Ивановна. — А надо думать, что у них нéспроста что-нибудь… Недоброе что-то у них кроется, потому что
доброму человеку с какой же
стати от людей хорониться? А они всегда на запоре, днем ли, ночью ли — никогда не пущают к себе. Мудреные!..
Уж после отправки к Дуне письма вспомнила Дарья Сергевна про Аграфену Петровну. Хоть в последнее время Дуня и переменилась к своему «другу любезному»,
стала к ней холодна и почти совсем избегала разговоров с ней, однако, зная
доброе сердце Аграфены Петровны, Дарья Сергевна послала к ней нарочного. Слезно просила ее приехать к больному вместе с Иваном Григорьичем и со всеми детками, самой съездить за Дуней, а Ивана Григорьича оставить для распорядков по делам Марка Данилыча…
— Из-за того, что он беспомощен! По-человеческому, Михайло Васильич, надо так, — подняв голову и выпрямясь всем
станом, сказал Патап Максимыч. — А ежели мне Господь такую же участь сготовил? Горько ведь будет, когда обросят меня и никто не придет ни с
добрым словом, ни с
добрым делом!..
Старшие, почти уже подростки, вздумали маленько поспорить, говорили, что рано еще и спать им не хочется, но Марфа Михайловна, с
доброй кроткой улыбкой любящей матери, строго посмотрела на них и молча пальцем погрозила. С грустным видом дети
стали прощаться. А больно хотелось им еще послушать смешных россказней Патапа Максимыча.
Потом за «
добрым делом»
стали наезжать свахи из больших городов — из Мурома, из Шуи, из Ярославля, даже из Москвы — везде по купечеству знали, что у Марка Данилыча больше миллиона в сундуке и одна-единственная дочка Авдотья Марковна.
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат: и приказчики, и караванные, и ватажные. Нельзя широких дел вести без того, чтобы этого не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. — И в маленьких делах это водится, а в больших и подавно. Чужим
добром поживиться нынче в грех не ставится, не поверю я, чтобы к Смолокурову в карман не залезали. Таковы уж времена. До легкой наживы все больно охочи
стали.
После Настиной смерти он совсем остепенился и
стал другим человеком,
добрым, хорошим, сметливым и добросовестным, капли вина в рот не брал, и Патап Максимыч не раз убедился, что какое дело Никифору ни поручи, исполнит его как можно лучше.
— Тятенька, — вступилась Аграфена Петровна, — вы ведь еще ничего не знаете, как мы с Дуней от Луповицких уехали. Много было всяких приключений, говорить теперь не
стану, сама когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей, и мне много
добра сделали. Будь у меня такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч не пожалела.
Теперь, по смерти
доброго Марка Данилыча,
стала ты ни от кого не зависимою, тем более что и достатки тебе достались немалые.
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя узнать супротив прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь не поверю. Сколько за ним ни примечал, видится, что из него выйдет
добрый, хороший хозяин, и не то чтоб сорить денежками, а
станет беречь да копить их.
— Пустое выдумал, — молвил Никифор Захарыч. — От
добра добра не ищут, а у тебя
добро под руками, только приневоль себя на первый раз, работай хоть в токарне, хоть в красильне. Верь, друг, месяца не пройдет, как Патап Максимыч
станет на тебя ласковым оком глядеть. Поговорить, что ли, мне с ним?
Тяжело мне было на
добрый путь
становиться, да, видно, молитвы Настеньки, нашей голубушки, до́ Бога доходны, ведь у смертного одра ее Бог послал мне перемену в жизни.
И как только он проклятую свою силу возымет над каким ни на есть человеком, будь он самый
добрый, самый хороший,
станет злым и отъявленным врагом всего
доброго.
Ее разумом и
добрым нравом Господь не обидел, и, если удастся ей забрать мужа в руки, у них в дому самым лучшим порядком пойдет и хозяйство, и все, а если он
станет всем в дому верховодить, рано ли, поздно ли, ихнее богатство прахом пойдет.
Добрая Марья Гавриловна простила взращенную ею девушку и с тех пор по-прежнему
стала с ней неразлучна, как было до ее несчастного замужества.
Неточные совпадения
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он
стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы с этакой волей и настойчивостью да на
доброе дело!»
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а
добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то
становился ему скучным разумный возраст человека.
Но вообще они были народ
добрый, полны гостеприимства, и человек, вкусивший с ними хлеба-соли или просидевший вечер за вистом, уже
становился чем-то близким, тем более Чичиков с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом деле великую тайну нравиться.
— Вон запустил как все! — говорил Костанжогло, указывая пальцем. — Довел мужика до какой бедности! Когда случился падеж, так уж тут нечего глядеть на свое
добро. Тут все свое продай, да снабди мужика скотиной, чтобы он не оставался и одного дни без средств производить работу. А ведь теперь и годами не поправишь: и мужик уже изленился, и загулял, и
стал пьяница.
Я глубоко чувствовал
добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я
стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже.