Неточные совпадения
Издревле та сторона была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди
стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес
свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
По Волге, по Оке, по Суре и по мéньшим рекам живет народ совсем другой, чем вдали от них, — ростом выше,
станом стройней, из себя красивей, силою крепче, умом богаче соседей — издавнá обрусевшей мордвы, что теперь совсем почти позабыла и древнюю веру, и родной язык, и преданья
своей старины.
Мрачно
стало смотреть на мир и на всех людей, опричь подраставшей Дуни, — в нее же душу
свою положил.
Если б в ней хоть единая капелька благородной крови была,
стала бы разве она такие речи нести про
свою благодетельницу?..
Размашисто надела и завязала
свой капор Ольга Панфиловна, помолилась на иконы и
стала на прощанье целовать Дарью Сергевну.
По-прежнему приняла на
свои руки Дарья Сергевна хозяйство в доме Марка Данилыча и по его просьбе
стала понемногу и Дуню приучать к домоводству.
Когда же минуло Дуне восемнадцать лет, отец подарил ей обручальное колечко, примолвив, чтоб она, когда придет время, выбирала жениха по мыслям, по
своей воле, а он замужеством ее нудить никогда не
станет.
—
Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все
становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
Замолк Василий Фадеев,
стал писать
свою лепортицу, а дядя Архип не отходит от дверей казенки.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас один за другим
стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем
свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
Пользуясь отъездом Василья Фадеева и тем, что водоливы с лоцманом, усевшись на восьмой барже, засаленными, полуразорванными картами
стали играть в три листика, рабочие подсластили последнюю
свою ужину — вдоволь накрали рыбы и навалили ее во́ щи.
В чаянье другого двугривенного, а глядя по делу и целого рублевика, проглаголавший писарь вскочил поспешно со стула, отвел Марка Данилыча в сторону и, раболепно нагнувшись к плечу его, вполголоса
стал уговаривать, чтоб он рассказал
свою надобность, уверяя, что и без капитана он всякое дело может обделать.
По времени хлебные торговцы не только
стали тут рабочих нанимать, но и всю торговлю
свою туда перевели.
И первый год, и второй греку верой и правдой служил он, на третий, сведя знакомство с кизильбашами и даже выучась говорить по-ихнему,
стал и
свои пятаки продавать.
Тетушки и бабушки неженатых московских купчиков в разговорах с Татьяной Андревной
стали загадывать всем понятные, исстари по Руси ходячие загадки: «Не век-де Лизавете Зиновьевне маком сидеть, не век-де ей русой косой красоваться, не пора ль де ей за
свое хозяйство приниматься,
свой домок заводить?» Татьяна Андревна, тоже как исстари ведется, от прямого ответа уклонялась, не давала, как говорится, ни приказу, ни отказу.
Через какую-нибудь неделю Меркулов у Дорониных совсем
своим человеком
стал.
И
стал бедный цыпленок царить в богатом доме, все под ноготок
свой подвела Прасковья Ильинишна, всем распоряжалась по властному
своему хотенью.
Живучи у родителей, и в великие праздники сладкого куса не знавшая, подчас голодавшая и холодавшая, — много злобы и зависти накопила Прасковья Ильинишна в
своем девичьем сердце, а когда начала ворочать тысячами,
стала ровно каменная, заледенела.
И родных
своих по скорости чуждаться
стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со
своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не
стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не
стану ни с кем,
своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним будешь.
И, помолясь на восток,
стала она потеплей одеваться и укутывать дочерей
своих и Дуню.
«
Стань на молитву и Богу усердней молись! — опять приходят ей на память слова доброй Груни. —
Стань на молитву, молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую волю
свою».
И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергевна,
стала она на молитву. Умною молитвою молилась, не уставной. В одной сорочке, озаренная дрожавшим светом догоравшей лампады, держа в руках заветное колечко, долго лежала она ниц перед святыней. С горячими, из глубины непорочной души идущими слезами долго молилась она, сотворил бы Господь над нею волю
свою, указал бы ей, след ли ей полюбить всем сердцем и всею душою раба Божия Петра и найдет ли она счастье в том человеке.
Стали высказывать матерям
свое участье и другие гости: здоровенный, ростом в косую сажень, непомерной силищи, Яков Панкратьич Столетов, туляк, приехавший с самоварами, подсвечниками, паникадилами и другим скобяным товаром; приземистый, худенький, седой старичок из Коломны Петр Андреяныч Сушилин — восемь барж с хлебом у него на Софроновской было, и толстый казанский купчина с длинной, широкой, во всю богатырскую грудь, седой бородой, оптовый торговец сафьяном Дмитрий Иваныч Насекин.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином
стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе
свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что будет злою женой, неугодливой.
— Смерть не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели мне кто в моих делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне не учиться
стать хитрые дела одной
своей башкой облаживать?..
— Скоро покончит, Татьяна Андревна, скоро, — молвил Дмитрий Петрович. — Орошин хочет скупать, охота ему все, что ни есть в привозе тюленя́, к
своим рукам подобрать.
Статья обозначилась выгодная. Недели две назад про тюленя и слушать никто не хотел, теперь с руками оторвут.
— Нельзя, голубчик, нельзя, — стоял на
своем Морковников. — Ты продавец, я покупатель, — без того нельзя, чтобы не угоститься… я тебя угощаю… И перечить ты мне не моги, не моги… Нечего тут — расходы пополам… Это, батюшка, штуки немецкие, нашему брату, русскому человеку, они не под
стать… я угощаю — перечить мне не моги… Ну, поцелуй меня, душа ты моя Никита Федорыч, да пойдем скорей. Больно уж я возлюбил тебя.
А Митеньки все нет как нет. Что
станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того не хотелось. «Все равно, — подумал, — не даст же покоя с
своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом не отгонишь». И наказал коридорному, как только воротится Веденеев либо другой кто
станет Меркулова спрашивать, тотчас бы повестил его.
— Распервейшие мошенники, — молвил Веденеев и
стал сбираться в
свой номер. — Знаешь, когда пойдет честная, правильная торговля?
Посидевши у Бояркиных, побеседовавши с Ираидой, направил Петр Степаныч
свой путь в Манефину обитель. Отворил дверь с заднего крыльца, Марьюшка по сеням бежит. Удивилась,
стала на месте как вкопанная.
А тут поскорости, как
стал Патап Максимыч
свои басни плести, будто по его хотенью то дело состряпалось, про Сеньку и толковать перестали.
— Зачем, я тебя спрашиваю, зачем ты приехал сюда? — в сильном раздраженье она говорила. — Баловаться по-прежнему?.. Куролесить?.. Не
стану, не хочу… Будет с тебя!.. Зачем же ты кажешь бесстыжие глаза
свои мне?
Скоро
станешь ты
своим капиталом владать, скоро будешь на всей
своей воле, большого над тобой не будет — не забывай же слов моих…
— В
своем месте, надо думать, сидит, не то в иную обитель ушла… На здоровье точно что
стала почасту жаловаться… Да это минет.
— Да сколько ж раз я молил тебя, уговаривал женой моей быть?.. Сколько раз Богом тебя заклинал, что
стану любить тебя до гробовой доски,
стану век
свой беречь тебя… — дрожащим голосом говорил Петр Степаныч.
— Будни, — со сладкой потяготой зевая и набожно крестя разинутый рот, лениво промолвил Феклист Митрич. — Кому теперь у нас по улицам шляться?.. Всяк при
своем деле — кто работает, кто отдыхает… Хоша и до меня доведись — нешто
стал бы я теперь по улицам шманяться, ежели б не нужное дело… Не праздник седни, чтобы слоны-то продавать.
— Слушай, Васька, — властным голосом
стал говорить Самоквасов. — Правду скажешь — кушак да шапка мерлушчатая; соврешь — ни к Рождеству, ни к Святой подарков как ушей
своих не увидишь… Куда Петр Степаныч уехал?
Матери Таисее
стало за великую обиду, что Петр Степаныч, пока из дядиных рук глядел, всегда в ее обители приставал, а как только
стал оперяться да
свой капитал получать, в сиротском дому у иконника Ермилы Матвеича остановился…
Своего хлеба теперь у него не только до самой нови на прожиток
становилось, но оставалось и бычкам на зимний корм.
Будет толку от него, что в омете от гнилой соломы,
станет век
свой бродить да по людям бобы разводить».
Много
стало ноне грамотных, да что-то мало сытых из них видится, и ему, пожалуй, придется с грамотой век
свой по миру бродить».
Как ни был уважаем Нефедыч
своими детьми духовными, как ни любил его Сила Чубалов, однако ж
стал его побранивать за то, что сбивает у него парнишку с пути, что грамотой его от всякой работы отвадил.
Стало быть, скверним себя и заранее души
свои сатане продаем.
Девочки, глядя на братишку, тоже прыгали, хохотали и лепетали о пряниках, хоть вкусу в них никогда и не знавали. Старшие дети, услыхав о пряниках, тоже
стали друг на дружку веселенько поглядывать и посмеиваться… Даже дикий Максимушка перестал реветь и поднял из-под грязных тряпок белокурую
свою головку… Пряники! Да это такое счастье нищим, голодным детям, какого они и во сне не видывали…
Прослышав, что мужики хотят опивать чубаловский приезд, она с жадным нетерпеньем ждала, когда соберется мир-народ на заветной лужайке и Герасим Чубалов
станет рассказывать про
свои похожденья.
Да что об этом толковать — теперь у нас
своя земелька, миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не
станем, круговая порука до нас не касается, и во всем нашем добре мы сами себе хозяева; никакое мирское начальство с нас теперь шиша не возьмет.
Этот не пристает по крайней мере, не вертится с лотком, и за то спасибо. Прокричал
свое и к сторонке. Но только что избавился от него Марко Данилыч, яблочница
стала наступать на него. Во всю мочь кричит визгливым голосом...
— Изволь, — промолвил дрождник и, вынув из-за пазухи рукописную тетрадку,
стал по ней громогласно читать: — «…Сатана же, завистию распаляем, позавиде доброму делу Божию и нача со бесы
своими беседовати, как бы уловити род человеческий во
свою геенну пианством, наипаче же верных христиан.