Неточные совпадения
Местами мордва сохраняет еще
свою народность, но с каждым поколеньем больше и больше русеет.
И ниже тех
мест по нагорному берегу Волги встретишь их поселенья, но от Самарской луки вплоть до Астрахани сплошь русский народ живет, только около Саратова, на лучших землях пшеничного царства, немцы поселились; и живут они меж русских тою жизнию, какой живали на далекой
своей родине, на прибрежьях Рейна и Эльбы…
Охоч до отхожих работ нагорный крестьянин, он не степняк-домосед, что век
свой на
месте сидит, словно мед киснет, и, опричь соседнего базара да разве еще
своего уездного города, нигде не бывает.
С великой охотой брала Манефа Дуню в обученье и обещалась для ее домика отвести
место возле
своих келий.
Другие бурлаки тоже не чаяли добра от водяного. Понадеясь на
свои паспорты, они громче других кричали, больше наступали на хозяина, они же и по
местам не пошли. Теперь закручинились. Придется, сидя в кутузке, рабочие дни терять.
— Ты, Василий Фадеич, не гневись. Скажи
свою цену. Бог даст, сойдемся как-нибудь, — не трогаясь с
места, говорил дядя Архип.
Замялась с минуту и, тихо с
места поднявшись, пошла в
свою комнату…
Пришли старицы к щедрому благодетелю с великим горем
своим: со́ дня на день ожидают они за Волгу петербургского генерала; значит, скоро будет скитам конец положен, скоро настанет падение славного Керженца, скоро настанет мерзость запустения на
месте святе.
Посидевши у Бояркиных, побеседовавши с Ираидой, направил Петр Степаныч
свой путь в Манефину обитель. Отворил дверь с заднего крыльца, Марьюшка по сеням бежит. Удивилась, стала на
месте как вкопанная.
— Ежели туда поедете, сделайте ваше одолжение, удостойте нас
своим посещением, — встав с
места и низко кланяясь, просил Марью Ивановну Смолокуров.
Когда Марко Данилыч вошел в лавку к Чубалову, она была полнехонька. Кто книги читал, кто иконы разглядывал, в трех
местах шел живой торг; в одном углу торговал Ермолаич, в другом Иванушка, за прилавком сам Герасим Силыч. В сторонке, в тесную кучку столпясь, стояло человек восемь, по-видимому, из мещан или небогатых купцов. Двое, один седой, другой борода еще не опушилась, горячо спорили от Писания, а другие внимательно прислушивались к их словам и лишь изредка выступали со
своими замечаньями.
То бесы творили
свои пакости на смущенье людей и на их погубление — возлюбили они, окаянные враги Божии, то
место и на нем воцарились.
Но вдруг иные мысли зароились у него в голове: «Отписывает Корней, всю, слышь, икру Орошин, подлец, на
месте скупил в одни
свои руки… Свинья чудская!.. Теперь у Макарья что хочет, то и почнет по части икры делать! Издохнуть бы тебе, окаянному!»
Только что кончили эту псáльму, по знаку Николая Александрыча все вскочили с
мест и бросились на средину сионской горницы под изображение святого духа. Прибежал туда и блаженный Софронушка. Подняв руки кверху и взирая на святое изображение, жалобным, заунывным напевом Божьи люди запели главную
свою песню, что зовется ими «молитвой Господней».
— Ни на кого не накатило! — жалобно молвил старый матрос. — Никому еще не сослал Господь даров
своих. Не воздвиг нам пророка!.. Изволь, кормщик дорогой, отец праведный, святой, нам про духа провестить, — сказал он, встав с
места и кланяясь в ноги Николаю Александрычу.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы стоят да холодные росы падают. На что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался я того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни до чего. Вот ваши
места так истинно благодать Господня. Чего только нет? Ехал я сюда на пароходе, глядел на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь
свой век просиди в лесах да не побывай на горах, ни за что не поймешь, какова на земле Божья благодать бывает.
Остались четыре крестьянки из дальних
мест, каптенармус Устюгов с другом
своим фельдфебелем Богатыревым да полоумная Серафима Ильинишна с неразлучными спутницами, матерью Сандулией да с матерью Иларией.
А в дому Луповицких меж тем убирали столы, украшали их, уставляли ценными напитками и плодами
своих теплиц. Входили в столовую гости веселые, говорливые, садились за столы по
местам. Шуткам и затейным разговорам конца не было, одни хозяева, кроме Андрея Александрыча, все время оставались сдержанны и холодны. Изронят изредка словечко, а ни за что не улыбнутся.
Несколько раз посылал его Патап Максимыч по
своим делам в дальние
места, и Никифор Захарыч так исполнял их, как не всякому удается.
— Может, и увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних
местах, был на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь
свою загубил, сам себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
— Нет, точно десять возов привезено и в палатку поставлено, — заметил один из осиповских токарей, Асаф Кондратьев, только что прогнанный Патапом Максимычем за воровство и пьянство. — Сам
своими глазами видел, — продолжал он. — Вот с
места не сойти!
— Спаси Господи и помилуй
своими богатыми милостями благодетеля нашего Ермолая и всех присных его, — встав с
места и кладя малый начал, величаво сказала Филагрия. — Клавдюша! — кликнула она незнакомую Семену Петровичу послушницу, что у новой игуменьи в ключах ходила.
А сам придумал заняться отцовским промыслом, хлебною торговлей:
место же, благо, было подходящее и выгодное, недаром все почти тамошние торговцы вели хлебную торговлю, а он со
своим да с жениным капиталами такой мог торг завести там, какого еще и не видывали.
Дуня не хотела расстаться со
своим молодым, она также собиралась весной ехать с мужем в понизовые
места.
Чтобы быть подальше от отца и вообще от Керженского заволжья, он завел в Самаре на
свое имя такие заводы и зажил на новом
месте так, что знавшие его прежде не могли надивиться.
— Очень даже недолго, — отвечал Алексей. — Тут он со
своими приятелями по каким-то случаям вздумал за рекой за Ветлугой на пустом
месте золото искать и по доверию ко мне меня послал туда. Тут-то дорогой и спознался я с теперешней женой моей Марьей Гавриловной.
— Упали! Упали! — раздались голоса на палубе, но никто ни с
места. Не зная, кто упал, Никифор Захарыч, мигом сбросив с себя верхнюю одежду, бросился в Волгу. Недаром его смолоду окунем звали за то, что ему быть на воде все одно, что по земле ходить, и за то, что много людей он спас
своим уменьем плавать.
На завалинах и на разрушенных строениях сидят матери и горько плачут, смотрят на разрушение старого их пепелища, ожидая и в
своих скитах такого же разрушения и неизбежной высылки людей с насиженных ими
мест, но не приписанных ко скиту.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он
свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет
места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу
свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо
свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Всему
свой черед, и
место, и время!
У всякого есть
свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ
своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть
свое, но у Манилова ничего не было.