Неточные совпадения
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное дело охота… Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в
своей компании, и семейства наши
при нас — тихо, приятно всем… Чего же еще?
— Что ж из того, что доверенность
при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне
свой человек, тогда бы еще туда-сюда;
свои, мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
И действительно, Сырохватов
при каждом случае являлся ходатаем за
своих одноверцев перед властями, и в самом деле о прощении его грехов усердно молились по многим часовням и кельям.
Подробно рассказала, с каким именно «Божиим милосердием» отпустят Лизу из дома, сколько будет за ней икон, в каких ризах и окладах, затем перечислила все платья, белье, обувь, посуду, серебро, дорогие наряды и, наконец, объявила, сколько они назначают ей
при жизни
своей капиталу…
При самом лучшем урожае у сосновцев
своего хлеба дольше Великого поста никогда не хватало, и нужда заставила их приняться за промыслá — все-таки подспорье убогому хозяйству.
Там в непомерной тесноте, в непролазной грязи во время ненастья, в непроглядных тучах пыли во время ветра
при сухой погоде, издавна вели розничный торг красным товаром вязниковские и ковровские офени, ходебщики, коробейники и те краснорядцы, что век
свой разъезжают со
своим всегда ходким товаром по деревенским ярманкам и по сельским базарам.
Вечером того же дня Марко Данилыч
при Дуне и
при Дарье Сергевне говорил
своей гостье...
Сам Доронин тут ни
при чем, для того что сами вы, отец наш и благодетель, по
своей прозорливости лучше меня, неразумного, знать изволите, что рыбного дела он смыслом
своим обнять не годится.
Намедни
при моей бытности расхвастался, что
при расчетах у Макарья он получит большие барыши, а на поверку выходит, что дал бы только ему Бог
свои воротить.
— Не почитать ли покуда? А после и порадеть бы для больной. Теперь
при немощах ее редко ей, бедной, доводится освящать
свою душу.
— Как же не знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. —
При мне и в обитель ту поступила. В беличестве звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла. Как не знать матушку Манефу? В послушницах у матери Платониды жила. Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел в
свое время за Волгой… много пользовалась от него Платонидушка.
На всякий случай Патап Максимыч отложил, сколько надо, денег ради умягчения консисторских сердец, на случай, ежели б свибловский поп Сушило подал заявление, что, дескать, повенчанный им в церкви купец Василий Борисов купно со
своим тестем, торгующим по свидетельству первого рода крестьянином Патапом Максимовым Чапуриным, главнейшим коноводом зловредного раскола, окрестили новорожденного младенца в доме означенного Чапурина в не дозволенной правительством моленной
при действии тайно проживающего
при городецкой часовне беглого священника Иоанна Бенажавского.
Ни слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю-покойницу вспоминал, то глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит
при всех вымолвить, как принял его Алешка после
своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони Господи и помилуй!
При всей нелепости заблуждений, хлысты по большей части народ правдивый, по крайней мере, со
своими.
С той минуты, как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно смотреть на женщину, завлекшую ее в новую веру, на ту, кого еще так недавно звала
своим светом и радостью, говоря: «
При вас я ровно из забытья вышла, а без вас и день в тоске, и ночь в тоске, не глядела б и на вольный свет».
Примите же совет мой, примите стариковскую просьбу: ежели бы вы находились в ограде истинной церкви, я бы,
при ваших достатках, посоветовал вам устроить хоть придел в честь и славу сохранившего вас от гибели святителя, но как вы принадлежите к тем, что разнятся с нами в обрядах и
своих церквей не имеют, так устройте хоть икону святителя Амвросия и всю жизнь
свою утром и вечером молитесь перед нею теплою молитвой благодарения.
Да, кроме того, и впереди надежда — Авдотья Марковна со
своими миллионами не забудет его, поможет
при нужном случае.
—
При чем же тут Марья Ивановна? — спросила наконец она, все еще сохраняя благодарную память о спасительнице
своего ребенка. — Неужели и она такая?
Облилась Дуня слезами
при этих словах давнего верного друга. Сознавала она правду в речах Груни и не могла ничего возразить. В глубокую думу погрузилась она и через несколько минут, надрываясь от горя, кинулась на постель Аграфены Петровны и, спрятав лицо в подушки, не
своим как будто голосом стала отрывисто вскрикивать. Если б эти рыданья, эти сердечные вопли случились в сионской горнице, собор Божьих людей возопил бы: «Накатил! Накатил!» Хлыстовские душевные движенья оставались еще в Дуне. Причитала она...
— Как какое? — возразила Дуня. — Тятенька
при смерти, а она со
своими рассказами про Самоквасова. И на память-то ему, думаю, никогда я не приходила.
Не один год вырубал он десятин по сотне и сплавлял лес на пристани
свою и нижегородскую; к тому ж и Корней Евстигнеич, будучи на Унже, не клал охулки на руку, а все-таки Никифор Захарыч, распродавши дачи по участкам, выручил денег больше, чем заплатил Марко Данилыч
при покупке леса.
— Боязно, тетушка, да и грех велик, — вступился Алешка, поглядывая на
свою зазнобу, племянницу Мироновны. — Ведь
при каждом кладе бесовская сила приставлена, ни отбечь, ни отчураться от нее никак невозможно… Беда!
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети на печке остался. Спать он не спал, а лежа
свои думы раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая, как узнали о подломе палатки
при самом начале дела, подивился, что стук ломов первый услыхал Василий Борисыч. Не сказал на то ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было, что он доволен.
— Так вот, гости мои дорогие, — немного погодя продолжал
свой рассказ Трифон Лохматый, — сынок у меня тысячами ворочает, кажись бы, мог помочь отцу
при его крайности, ан нет, не туда оно пошло, не тем пахнет, женины деньги и все ее именье мой Алексей к
своим рукам подобрал, и она, бессчастная, теперь сама без копейки сидит.
Без нее мог бы я к
своим воротиться, а
при ней сделать того никак невозможно, венчанная жена да еще венчана-то в великороссийской!
Скажите Ермолаю Васильичу — не оставил бы нас, убогих,
при теперешних наших тесных обстояниях
своими благодеяниями…
Дня через три Патап Максимыч с Никифором Захарычем поехали в город, чтобы сесть там на пароход. С ними и Мокей Данилыч отправился. Пробыв несколько дней у Дуни, он вместе с Чубаловым отправился в новое
свое жилище на старом родительском пепелище. Там похлопотал Чубалов, и Мокей Данилыч скоро был введен во владение домом и пристанями, и как отвык от русской жизни и ото всех дел, то
при помощи того же Чубалова завел на
свой капитал хлебный торг.
Все эти игуменьи,
при виде сломанных Манефиных строений, сотворили с ней про́щу и мирно, с плачем и стонами, сидели рядом с бывшей
своей несогласницей, ничем не возмутимой старицей.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам
своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И
при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны
при свете серебристом // В
свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» //
При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке,
при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
При всем том он, однако ж, не мог скрыть
своей радости и пожелал всяких утешений не только ему, но даже и деткам его, не спросив, были ли они у него или нет.