Неточные совпадения
Через Потемкина выпросил Андрей Родивоныч дозволенье гусаров
при себе держать. Семнадцать человек их было, ростом каждый чуть не в сажень, за старшого был у них польский полонянник, конфедерат Язвинский. И те гусары зá пояс заткнули удáлую вольницу, что исстари разбои держала в лесах Муромских. Барыню ль какую, барышню, поповну, купецкую дочку выкрасть да к Андрею Родивонычу предоставить — их взять. И тех гусаров
все боялись пуще огня, пуще полымя.
А когда помирал Андрей Родивоныч, были
при нем две живых жены; обе вкруг ракитова кустика венчаны; у каждой дети, и
все какими-то судьбами законные.
Галки, что пришли на Керженец плотничать, теперь
все при местах, подряженной работы будет им вплоть до осени; а иных плотников приискать теперь и за дорогую плату никак невозможно.
При ярком вечернем освещенье
все это горит, блестит, сверкает и переливается радужными лучами.
Сняв сапоги, в одних чулках Марко Данилыч
всю ночь проходил взад и вперед по соседней горнице, чутко прислушиваясь к тяжелому, прерывистому дыханью дочери и
при каждом малейшем шорохе заглядывая в щель недотво́ренной двери.
— Говорю им, обождите немножко, вот, мол, хозяин подъедет, без хозяина, говорю, я не могу вам расчетов дать, да и денег
при мне столько не имеется, чтобы
всех ублаготворить… И слушать не хотят-с… Вечор даже бунта чуть не подняли, насилу улестил их, чтобы хоть до сегодняшнего-то дня обождали.
А кто по местам пойдет, для тех сию минуту за деньгами поеду —
при мне нет, а что есть у Василья Фадеева, того на
всех не хватит.
— Один
всего только и есть, — ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще
при жизни родителя выделена… Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
Читать и писать полууставом выучила их проживавшая
при домашней моленной читалка-канонница; девочки были острые, к ученью способны и рачительны; еще детьми прочитали они
все двадцать кафизм псалтыря, даже Ефрема Сирина и Маргарит Златоуста.
Живя на мельнице, мало видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими людьми, а в городе,
при большом знакомстве, обходились со
всеми приветно и ласково, не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали, как те, глаз
при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
— Слышали, родной, слышали… Пали и к нам вести об его кончине, — говорила Татьяна Андревна. — Мы
все как следует справили, по-родственному: имечко святое твоего родителя в синодик записали, читалка в нашей моленной наряду с другими сродниками поминает его… И в Вольске
при часовне годовая была по нем заказана, и на Иргизе заказывали, и на Керженце, и здесь, на Рогожском. Как следует помянули Федора Меркулыча, дай Господи ему Царство Небесное, — три раза истово перекрестясь, прибавила Татьяна Андревна.
Канонница из Иргиза, что
при моленной жила, тоже решила себя на смиренномудрое долготерпение в доме Федора Меркулыча, что сделала не из любви ко птенчику сиротке, а за то, что ругатель-хозяин в обитель ее такие суммы отваливал, что игуменья и соборные старицы, бывало, строго-настрого наказывают каноннице: «
Вся претерпи, всяко озлобление любовию покрой, а меркуловского дома покинуть не моги, велия бо из него благостыня неоскудно истекает на нашу честну́ю обитель».
На другой день седовласый жених,
все еще не видавшись с невестой, поехал к беглому попу, что проживал
при злобинской часовне.
Под вечер больной забылся, и
все, кто
при нем были, один по другому из душной горницы вышли.
— А давеча, вот
при Дмитрии Петровиче говорили, чтоб мне на косной быть за капитана и слушаться меня во
всем.
— Ничего, дело не плохое, — отвечал Смолокуров. — Тут главное дело — охота. Закажи ты в любой гостинице стерляжью уху хоть в сорок рублев, ни приятности, ни вкуса такого не будет. Главное дело охота… Вот бы теперь, мы сидим здесь на бережку, — продолжал благодушествовать Смолокуров, — сидим в своей компании, и семейства наши
при нас — тихо, приятно
всем… Чего же еще?
— Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов. — Дело-то больно спешное вышло тогда. Сеня и то
всю дорогу твердил, как ему было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни
при чем.
— Еще будучи в Питере, — говорила Таифа, — отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровом расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут.
Все останется
при нас. Как-нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности, да матушкины болезни задержали…
— Да
при всяких, когда до чего доведется, — отвечал трактирщик. — Самый доверенный у него человек. Горазд и Марко Данилыч любого человека за всяко облаять, а супротив Корнея ему далеко. Такой облай, что слова не скажет путем,
все бы ему с рывка. Смолокуров, сами знаете, и спесив, и чванлив, и держит себя высоко, а Корнею во
всем спускает. Бывает, что Корней и самого его обругает на чем свет стоит, а он хоть бы словечко в ответ.
Жадно схватил письмо Смолокуров, быстро сорвал печать и принялся читать неразборчивое посланье Корнея. Сначала лицо его радостью просияло, потом он
весь, как кумач, покраснел: и глаза загорелись гневом… Таково крепко он
при этом выругался, что Фадеев на всякий случай отступил шага на четыре поближе к двери.
— До последней капельки. Одна ведь только она была.
При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло
все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
И
при этом так громко зевнул, что
все на него оглянулись.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья не перечтешь.
Все едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда
при себе носит… Долго ль до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте и оберет дочиста, а не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие дела. Редкая ярманка без того проходит.
Подробно рассказала, с каким именно «Божиим милосердием» отпустят Лизу из дома, сколько будет за ней икон, в каких ризах и окладах, затем перечислила
все платья, белье, обувь, посуду, серебро, дорогие наряды и, наконец, объявила, сколько они назначают ей
при жизни своей капиталу…
— Говорить-то
все говорят, что она тут была ни
при чем, а я что-то мало веры тому даю… Не такая девка, чтобы в тако дело не впутаться. Добра, а уж такая озорная, такая баламутка, что нигде другой такой не сыскать, — отвечал на то Сурмин.
Тетенька была у меня, в здешней обители жила, старица была умная, рассудительная,
все ее почитали — уставщицей
при моленной была.
— Еще бы не тосковать!.. До кого ни доведись…
При этакой-то жизни? Тут не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал
всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой не видаются и нам не велят. Удавиться — так впору!..
Город наш благочестивый, не бездельный какой-нибудь,
все при деле.
От края до края Сосновки
при каждом из тридцати пяти дворов стояли небольшие прядильни, там и мужчины, и женщины
всю зиму и часть лета сасовку пряли, сбывая пряжу в соседний город канатным заводчикам, особливо Марку Данилычу. Не больно выгодный промысел, а все-таки подсоба малоземельным.
При возврате Герасима на родину у
всех было на виду, что три полных воза с товарами было
при нем.
Но вот беда, денег
при нем
всего только две тысячи, дома ни копейки, а продавец и не спускает цены, и в розницу не продает.
— Старенька. Больше двухсот годов.
При святейшем патриархе Филарете писана царским жалованным изографом Иосифом. Другой такой, пожалуй,
всю Россию обшарь — не сыщешь. Самая редкостная.
— Видно, что надо будет разойтись, — равнодушно проговорил Марко Данилыч и
при этом зевнул с потяготой, — со скуки ли, от истомы ли — кто его знает. — Пошли тебе Господи тороватых да слепых покупателей, чтобы полторы тысячи тебе за
все за это дали, а я денег зря кидать не хочу.
При незнакомых он с самым близким человеком слова напрямки не скажет, а
все обиняком, либо по-офенски.
Больше недели прошло с той поры, как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А
все не может еще успокоиться,
все не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева с Меркуловым, не может забыть и давнего недруга Орошина. С утра до ночи думает он и раздумывает, как бы избыть беды от зятьев доронинских, как бы утопить Онисима Самойлыча, чтоб о нем и помину не осталось. Только и не серчал, что
при Дуне да
при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал и ворчать, и покрикивать.
— Я сам об ней стану хлопотать, — вставая со скамьи и выпрямляясь во
весь рост, сказал Смолокуров. — Скорее, чем ты, выхлопочу. А тебя пошлю на Унжу, лесные дачи там я купил,
при рубке будешь находиться.
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко мне в Фатьянку.
При мне не пойдет она в адские ворота, не возвратится в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и
все время, пока обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
После этого разговора Строинский по целым ночам просиживал с унтер-офицером и мало-помалу проникал в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь тот же унтер-офицер ввел его в Бендерах в сионскую горницу. Там
все были одеты в белые рубахи,
все с зелеными ветвями в руках; были тут мужчины и женщины. С венком из цветов на голове встретил Строинского
при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
— А по-моему, вот бы как. Складчи́ны не надо, ну ее совсем!.. Пущай всяк
при своем остается. Смекнемте-ка, много ль денег потребуется на закуп
всего каравана и сколь у кого наличных. Можем ли собрать столько, чтобы
все закупить? Кто знает, чего стоит
весь товар по заявленным ценам?
— Пущай каждый подпишет, сколько кто может внести доронинским зятьям наличными деньгами. Когда подпишетесь, тогда и смекнем, как надо делом орудовать. А по-моему бы, так: пущай завтра пораньше едет кто-нибудь к Меркулову да к Веденееву и каждый свою часть покупает. Складчины тогда не будет, всяк останется
при своем, а товар
весь целиком из наших рук все-таки не уйдет, и тогда какие цены ни захотим, такие и поставим… Ладно ль придумано?
— Послушайте, — крепко ухватившись за руку Никиты Федорыча, задыхающимся почти голосом вскричал Смолокуров. — Хоть на три дня!..
Всего только на три денька!.. В три-то дня ведь пятой доли товара не свезти с вашего каравана… Значит, не выйду из ваших рук… На три дня, Никита Федорыч, только на три денечка!.. Будьте милостивы,
при случае сам заслужу.
— Постараюсь, — сказал Марко Данилыч. — Признаться, в наличности таких денег теперь
при себе не имею, да не знаю, буду ли завтра иметь, — дружески улыбаясь, прибавил он. — Теперича не то что двадцати пяти тысяч — ста рублей во
всей ярманке не сыщете на самый короткий срок. Такое безденежье, что просто хоть волком вой…
— Больше шести годов у матушки Манефы выжила я в обители, — отвечала Дарья Сергевна. — Сродница моя, дочка купца Смолокурова, обучалась там, так я
при ней жила.
Всех знаю: и матушку Таифу, теперь она в казначеях, и уставщицу мать Аркадию, и Виринею, эта по-прежнему
все келарничает.
Полетели от Патапа Максимыча посланцы по
всем сторонам — и в Нижний, и в Городец, и в Красную Рамень созывать друзей-приятелей на крестины, а сам он поехал за «проезжающим попом», жившим
при городецкой часовне.
Хмурые, как будто свинцовые, тучи со
всех сторон облегли небосклон; мелкий дождик
при холодном сиверке моросил, как сквозь сито, когда кибитка Аграфены Петровны по густой, клейкой, по самую ступицу грязи подъехала к Луповицам.
На Пасху, на Рождество Христово, на Богоявление Господне, на Происхождение честных древ животворящего креста, а также на Успение Пресвятыя Богородицы — храм у нас в этот день, и на дни памяти преподобного отца нашего Стефана Савваита и священномученика Феодора, архиепископа александрийского — приделы сим угодникам Божиим устроены
при нашем храме, — во
все оные праздники здешние помещики, господа Луповицкие, принимают нас с животворящим крестом и со святой водой с достодолжным благоговением и, могу сказать, с радостью.
— Не знала я, что это у них будет, — ответила в смущенье Варенька, — мне хотелось только приучить ее хоть немножко к сказаньям. Устюгов много тогда говорил, чуть ли не
все сказанья выпел
при ней.
Оттого-то мне и известно
все — тридцать второй год состою
при здешнем приходе —
всю подноготную их знаю, и пляски, и другие обряды, и
все богопротивное их учение…
Андрей Александрыч остался, а Пахому велел идти домой и сейчас же составить смету на постройки
при барском доме и поправки в доме отца Прохора. Как ни упрашивала попадья, чтобы позволил Андрей Александрыч Пахому выпить у ней чашечку-другую чая, но он не согласился и приказал конторщику как можно скорей домой поспешить, доложить Николаю Александрычу, что
все строенья осмотрены и что поправки необходимы.
Примите же совет мой, примите стариковскую просьбу: ежели бы вы находились в ограде истинной церкви, я бы,
при ваших достатках, посоветовал вам устроить хоть придел в честь и славу сохранившего вас от гибели святителя, но как вы принадлежите к тем, что разнятся с нами в обрядах и своих церквей не имеют, так устройте хоть икону святителя Амвросия и
всю жизнь свою утром и вечером молитесь перед нею теплою молитвой благодарения.