Неточные совпадения
От Макарья Марко Данилыч на убранство его всего навез; и обоев, и зеркал, и столов, и стульев, а все
красного да орехового дерева, посуды медной, хрустальной, фарфоровой и всякой всячины для домашнего обихода накуплено
было множество.
Здоровое
красное лицо, ровно камчатским бобром, опушенное окладистой, темно-русой, с седой искрой бородою,
было надменно и горделиво, в глазах виднелись высокомерье и кичливая спесь.
Ровно
красным кумачом подернуло свежее лицо Веденеева, задрожали у него побледневшие губы и гневом сверкнули глаза… Обидно
было слушать окрик надменного самодура.
Было же, что пленная мещанка из
Красного Яра Матрена Васильева, угодив хану печеньем пирогов, попала в тайные советницы его хивинского величества!
Были у него сын да дочь —
красные дети.
Молодой человек
был смущен не меньше Татьяны Андревны. Мнет соболью свою шапку, а сам
краснеет. Не спал, не грезил — и вдруг очутился середь красавиц, каких сроду не видывал, да они же еще свои люди, родня.
А девицы расшутились,
красные развеселились — может
быть, от волжского кваску.
— Однако ж… — начал
было Веденеев, но смутился и еще больше
покраснел… Потом, схватив шляпу, стал торопливо прощаться с Зиновьем Алексеичем.
Бежит, стрелой летит пароход. Берега то и дело меняются. Вот они крытые густой изумрудной зеленью, вот они обнаженные давними оползнями, разукрашенные белыми, зеленоватыми, бурыми и ясно-красными лентами опоки. Впереди желтеют пески левого берега и пески отмелей; видится, будто бы водный путь прегражден, будто не
будет выхода ни направо, ни нáлево. Но вот выдвинулся крутой мыс, снизу доверху облепленный деревянными домиками, а под ним широкая, синеводная Сура, славная своими жирными, янтарными стерлядями.
Пел он о том, как всесильный Аллах сотворил ее
красным яхонтом, наградил лицом краше луны, алыми ланитами, что горят рубинами, бровью ночи черней, взором огненным.
— Вот тебе на! — весело засмеялся Никита Федорыч. — Значит, мне свахой
быть, говорить Татьяне Андревне: «У вас, мол, товар, а у меня купец, за нашу куницу дайте
красную деви́цу, очень, мол, мы про нее много наслышаны: сама-де умнешенька, прядет тонешенько, точит чистешенько, белит белешенько…»
— Что ж ей очень-то печалиться? — успокоившись несколько насчет Фленушки, молвил Петр Степаныч. «Видно, мать Таисея ради
красного словца пустяков наплела», — подумал он и продолжал свои речи, бращаясь к Ираиде: — Марья Гавриловна
была не из обительских, не под матушкиным началом жила, Прасковьи Патаповны свадьбу отец устроил…
А пошлет Господь по́ душу матушки, а Фленушка в белицах
будет — ну тогда и отошли ее
красные дни.
Взял Абрам лукошко со смешанной ягодой: больше всего
было малины, но
была и темно-синяя черника, и алая костяника, и сизый гонобобель, и
красная и черная смородина, даже горькой калины попало в лукошко достаточно.
Уложены
были те товары точно в такие коробья, в каких офени развозят
красный товар.
Там, в платочных рядах,
было несколько лавок и не с
красным товаром: в иной воском торговали, в другой мерлушками, в третьей игольным товаром.
— Не надо, не трудись, — не трогаясь с места, молвил Марко Данилыч. — Неважных мне надобно, таких, чтобы только можно
было в
красный угол поставить. Холуйских давай да сортом пониже, лишь бы по отеческому преданию
были писаны, да не
было б малаксы на них.
Целые рощи высокостволых розанов,
красных, белых, желтых, бенгальских, чайных, моховых и центифольных, росли вокруг его домика, целые рабатки засажены
были разнородными лилиями, нарциссами, тацетами, тюльпанами, гиацинтами.
Высокий, плотный из себя старец, с
красным, как переспелая малина, лицом, с сизым объемистым носом, сидел на диване за самоваром и потускневшими глазами глядел на другого, сидевшего против него тучного, краснолицего и сильно рябого монаха. Это
были сам игумен и казначей, отец Анатолий.
В синих, а не в
красных, как ходят девушки в той стороне, они
были одеты — то знак отречения от суеты мира и от замужней жизни.
Ты, душа ль моя Дунюшка, —
была ты, белая голубушка, белей снегу белого,
была ты, румяная красавица, румянéй солнца
красного,
была ты, свет зорюшка ясная, милей месяца серебряного!..
Ставни в старые годы
были выкрашены, а теперь краска облезла, ворота набок покосились, в
красных окнах вместо стекол промасленная бумага да грязные тряпки.
— Садитесь, матушка, — обметая передником лавку в
красном углу под иконами, сказала Аграфена Ивановна. — Садитесь, сударыня, гостья
будете. Аннушка, возьми-ка там в чулане яичек да состряпай яиченку.
— Это слушать им еще не годится, — скромно улыбаясь, молвила Марфа Михайловна по уходе детей. — Теперь говорите. Патап Максимыч, из детей мы вышли, а я с Аграфеной Петровной не
красные девушки, ушки золотцо́м у нас не завещаны, обе
были на Божьем суде. А все-таки вы уж не очень…
А он в первый раз еще
был в доме у Марка Данилыча, да и Марко Данилыч ни в Осиповке, ни в
Красной Рамени у Чапурина не бывал никогда.
Были в знакомстве, но таких знакомств у Патапа Максимыча
было многое множество. Хлеб-соль меж собой водили, но всегда где-нибудь на стороне.
Все
было ей ново: и невиданная за Волгой черная, как уголь, земля, и
красные либо полосатые поневы вместо темно-синих заволжских сарафанов, и голое безлесье, что, куда ни посмотри, ни кустика, ни прутика нет.
Вся
покраснела Дуня, но любопытство
было так сильно, что она решилась дать Денисову холодное лобзанье, какое дала бы каждому из сидевших в сионской горнице.
В это время Акулина Мироновна, из
красного угла перетащивши стол направо от входа в избу, покрыла его столешниками и расставила тарелки с пареной брюквой, солеными огурцами, моченым горохом, орехами, подсолнухами, городецкими пряниками, жомками, маковниками, избоиной, сушеной черникой и другими деревенскими лакомствами. Тут же ставлены
были ломтями нарезанная солонина, студень, рубцы, соленый судак, вареный картофель. Убирая стол, Акулина подозвала Василья Борисыча и тихонько ему молвила...
А Илюшка пустобояровский, немного поплясав, сел среди шума и гама за
красный стол, под образами. Сидит, облокотясь на стол, сам ни слова. Не радуют его больше ни песни, ни пляски. Подошла
было к нему Лизавета Трофимовна, стала
было на пляску его звать, но возлюбленный ее, угрюмый и насупленный, ни слова не молвивши, оттолкнул ее от себя. Слезы навернулись на глазах отецкой дочери, однако ж она смолчала, перенесла обиду.
Немного повременя, вошла в избу молодая девушка, как видно, сильная и работящая, но лицо
было у ней истощенное, ровно изношенное, бледное, веки
красные, глаза масленые, нахальные, бесстыжие, с первого взгляда видно
было, что пожила она и потешилась.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом
красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые
красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я
был доселе?
Деревня показалась ему довольно велика; два леса, березовый и сосновый, как два крыла, одно темнее, другое светлее,
были у ней справа и слева; посреди виднелся деревянный дом с мезонином,
красной крышей и темно-серыми или, лучше, дикими стенами, — дом вроде тех, как у нас строят для военных поселений и немецких колонистов.
— А дело, по-настоящему, вздор. У него нет достаточно земли, — ну, он и захватил чужую пустошь, то
есть он рассчитывал, что она не нужна, и о ней хозяева <забыли>, а у нас, как нарочно, уже испокон века собираются крестьяне праздновать там
Красную горку. По этому-то поводу я готов пожертвовать лучше другими лучшими землями, чем отдать ее. Обычай для меня — святыня.
Юрисконсульт поразил холодностью своего вида, замасленностью своего халата, представлявшего совершенную противуположность хорошим мебелям
красного дерева, золотым часам под стеклянным колпаком, люстре, сквозившей сквозь кисейный чехол, ее сохранявший, и вообще всему, что
было вокруг и носило на себе яркую печать блистательного европейского просвещения.