Неточные совпадения
Не мудрое
дело, — у его отца именье на волоске висело, а Дуня — наследница
первого богача по окрестности, миллионщика.
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в тот
день. В
первый раз еще на пароходе она ехала, в
первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый
день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча. В
первый еще раз плыл он на свой караван.
— Про краснорядцев?.. Никто не говорил, а надо полагать, что расторговались, — сказал Самоквасов. — В семи трактирах вечор кантовали: ивановские у Барбатенка да у Веренинова, московские у Бубнова да у Ермолаева, а самые
первые воротилы — у Никиты Егорова. И надо полагать,
дела завершили ладно, с хорошими, должно быть, остались барышами.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в
первый раз после лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев
день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь за околицей до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Не по старине теперь творят
дело Божие, подают не на
первый Спас, а на
день госпожин.
С кем ни свяжется, с
первых же слов норовит обругать, а не то зачнет язвить человека и на смех его поднимать, попрекать и
делом, и небылью.
— Дмитрий-от Петрович? Да как вам доложить —
дня за три либо за четыре до
первого Спаса туда прибыли. Теперь вот уж без малого месяц, — сказал Флор Гаврилов.
— Узнавать-то нечего, не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят
первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это
дело, сам посуди…
«Неужель она в самом
деле променяла меня на другого?» Так думалось Меркулову, и сердце не так уж кипело у него, как в
первые минуты свиданья…
Первым же бы сладким куском тебе подавиться, свету бы Божьего тебе невзвидеть, ни
дна бы тебе ни покрышки, ни дыху ни передышки!..
— Как же мне об нем не задуматься? — грустно ответил Абрам. — Теперь хоть по крестьянству его взять — пахать ли, боронить ли —
первый мастак, сеять даже уж выучился. Опять же насчет лошадей… О прядильном
деле и поминать нечего, кого хошь спроси, всяк тебе скажет, что супротив Харлама нет другого работника, нет, да никогда и не бывало. У Марка Данилыча вся его нитка на отбор идет, и продает он ее, слышь, дороже против всякой другой.
— Господь с теми. Мне Плющиху давай. Дунюшка у меня на тот
день именинница, на первое-то марта, — сказал Смолокуров.
Дождались они светлого праздника, помолились, похристосовались, разговелись как следует да с
первого же
дня и закурили вплоть до Фоминой.
Хоша я теперь, по милости Господней, и купец
первой гильдии, хоша и капиталом владаю, хоша и не малые
дела по рыбной части веду, а все же я не забываю, что мы ваши прирожденные слуги…
«Милостивейшему государю моему, благодетелю и отцу Марку Данилычу, во-первых, приношу нижайшее почитание с пожеланием со всем благословенным вашим семейством паче всего многолетнего здравия и всякого благополучия, а наиболе в
делах скорого и счастливого успеха с хорошим прибытком и доброй наживой.
В иное время у Марка Данилыча работники — буян на буяне, а теперь от
первого до последнего тише воды, ниже травы, ходят, как линь по
дну, воды не замутят.
С хорошенькой, но как смерть бледной племянницей Марьи Ивановны, Варенькой, Дуня Смолокурова сблизилась почти с
первого же
дня знакомства.
И стали ее ублажать. Варвара Петровна
первая подошла к ней и поцеловала. Смутилась, оторопела бедная девушка. Еще немного
дней прошло с той поры, как, угнетенная непосильной работой в доме названого дяди, она с утра до ночи терпела попреки да побои ото всех домашних, а тут сама барыня, такая важная, такая знатная, целует и милует ее. А за Варварой Петровной и другие — Варенька, Марья Ивановна, Катенька ее целовали.
«Ото всяких ересей блюди себя опасно…» — при
первом чтении письма эти слова прошли незамеченными, но потом то и
дело стали звучать в ушах Дуни.
Дуня, с
первого знакомства, то и
дело приставала к ней с вопросами о духовном супружестве, но старая
дева не умела ей вполне объяснить, в чем тут
дело.
Первый Спас на дворе — к Макарью пора. Собрался Марко Данилыч без дочери и поселился на Гребновской пристани в своем караване. Нехорошо попахивало, да Марку Данилычу это нипочем — с малых лет привык с рыбой возиться.
Дня через два либо через три после его приезда пришел на Гребновскую огромный рыбный караван. Был он «Зиновья Доронина с зятьями».
— Ну что, как пошли
дела? — немножко погодя спросил Марко Данилыч. — Караванище-то какой вы пригнали на Гребновскую. Сколько ни торгую, такого у Макарья не видывал. Теперь вы у нас из рыбников самые
первые…
И рассказала Аграфена Ивановна про ссоры и драки миршéнцев с якимовскими из-за Орехова поля, из-за Рязановой пожни, из-за Тимохина бора и про то рассказала, что муж ее с сыновьями в тех
делах бывали всегда
первыми зачинщиками и каждый раз начальству бывали ослушниками.
В самый тот
день, когда Марку Данилычу болезнь приключилась, за Волгой, у Патапа Максимыча, было шумное, веселое пированье. Принесла Прасковья Патаповна
первого сыночка Захарушку,
первого внучка Патапу Максимычу. Светел, радошен заволжский тысячник, радовался он великою радостью.
— Ни-ни! — ответил Патап Максимыч. — Подъезжали было,
первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть не отнялись языки. Нет, пришло, видно, время, что скитам больше не откупаться. Это ведь не исправник, не правитель губернаторской канцелярии.
Дело шло начистоту.
— В Самару на житье переехал, — ответил Сергей Андреич. —
Дела ведет на широкую руку — теперь у него четыре либо пять пароходов, да, опричь того, салотопенный завод. Баранов в степи закупает, режет их в Самаре и сало вытапливает. По
первой гильдии торгует, того и жди, что в городские головы попадет.
— Самый
первый и доверенный приказчик, — бойче прежнего промолвил Фадеев. — Он больше других про хозяйские
дела знает.
— Вашего хозяина Господь недугом посетил, — сказал Патап Максимыч. — Болезнь хоша не смертна, а
делами Марку Данилычу пока нельзя займоваться. Теперь ему всего пуще нужен спокой, потому и позвал он меня, чтобы распорядиться его
делами. И только мы с ним увиделись,
первым его словом было, чтобы я вас рассчитал и заплатил бы каждому сполна, кому что доводится. Вот я и велел Василию Фадеичу составить списочек, сколько кому из вас денег заплатить следует. Кому кликну, тот подходи… Пимен Семенов!..
— А вы не всяко лыко в строку, — хладнокровно и спокойно сказал им Патап Максимыч. — Зато ведь и не оставляет вас Марко Данилыч. Сейчас заходил я в вашу стряпущую, посмотрел, чем кормят вас. Такую пищу, братцы, не у всякого хозяина найдете. В деревне-то живучи, поди, чать, такой пищи и во сне не видали… Полноте пустое городить… Принимайтесь с Богом за
дело, а для́ ради моего приезда и
первого знакомства вот вам красненькая. Пошабашивши, винца испейте. Так-то будет лучше.
— Недалеко от нас в поволжских местах живут у меня знакомые, — сказала Аграфена Петровна. — Богатый купец, миллионщик, Марко Данилыч, чуть ли не самый
первый по всей России рыбный торговец — Смолокуровым прозывается. Дочка у него есть молоденькая, Дуняшей звать. Сказывали мне, что гостит она у господ Луповицких, у здешних помещиков. Марья Ивановна Алымова завезла, слышь, ее сюда еще около Троицына
дня. Не видали ль вы эту девицу?
До «
первого огня» пелись эти песни. В Успеньев
день в
первый раз после лета вздувают по избам огни.
Великую пророчицу чаяли мы в ней со временем увидеть, все наши, от
первого до последнего, надеялись, что с каждым
днем благодать в ней будет умножаться…
«Тысяча восемьсот такого-то года, августа в двадцатый
день, в Нижегородской ярманке, я, нижеподписавшийся оренбургский
первой гильдии купец Махмет Бактемиров Субханкулов, получил от почетного гражданина и
первой гильдии купца Марка Данилыча Смолокурова тысячу рублей серебром, с тем, что обязуюсь на будущей Нижегородской ярманке возвратить сии деньги ему самому или кому он прикажет, ежели я, Субханкулов, до тех пор не вывезу в Россию из хивинского плена находящегося там Мокея Данилова».
— Вот у нас дело-то как идет, — с досадой молвил Патап Максимыч, обращаясь к Дуне. — Ни из короба, ни в короб, в короб не лезет, из короба нейдет и короба не отдает. В первые-то года по скольку барышей получали? — прибавил, обращаясь к Чубалову.
Пришел Покров девкам головы крыть — наступило
первое зазимье, конец хороводам, почин вечерним посиделкам. Патап Максимыч уладил все
дела — караульщики были наняты, а Герасим Силыч согласился домовничать. Через недолгое время после Покрова пришлись сорочины. Справивши их, Патап Максимыч с Аграфеной Петровной, с Дуней и Дарьей Сергевной поехали за Волгу. На перепутье остановились у Колышкиных.
— На
первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том не промолвил, а мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над собой в самом
деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей… А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.
Ни
дна бы тебе, ни покрышки —
первым бы кусом тебе подавиться!
Когда все успокоилось, Патап Максимыч сел в верхних горницах за самоваром вместе с Никифором. Позвали чай пить и старика Пантелея, а Василий Борисыч в подклети на печке остался. Спать он не спал, а лежа свои думы раздумывал. Между тем Чапурин, расспрашивая, как узнали о подломе палатки при самом начале
дела, подивился, что стук ломов
первый услыхал Василий Борисыч. Не сказал на то ни слова Патап Максимыч, но по лицу его видно было, что он доволен.
Со страха робкий Василий Борисыч дрожмя дрожал; ему казалось, что теперь такая опасность наступила, перед коей почти ничего не значила даже скачка сломя голову по пылающему лесу на другой
день после
первого сближенья с постылою теперь и ненавистною женой.
—
Первый человек по всему, да дела-то никогда у меня такого не доводилось, чтоб у него в доме быть.
— Увидите и не узнаете прежнюю Фленушку, — говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она уж в инокинях. Все под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать не может. Строга была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь,
первая была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая стала; теперь вздумай-ка белица мирскую песню запеть, то́тчас ее под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все у нее ходят, как линь по
дну. Ты когда идти к ней сбираешься?
— Когда я еще находился в бедности, а в родительском дому отцовские достатки порасстроились от поджога токарни, а потом клеть у нас подломали, а после того поскорости воры и лошадей свели, я в ту пору слыл
первым, самым лучшим токарем в нашей стороне; меня родитель и послал на сторону, чтобы кое-что заработать для поправки семейных наших
дел.