Неточные совпадения
Как поверить, чтоб она из
одной бескорыстной любви к безматерней сиротке решилась беззаветно посвятить ей
дни свои.
Долго думала Дарья Сергевна, как бы
делу помочь, как бы, не расставаясь с Дуней, год, два, несколько лет не жить в
одном доме с молодым вдовцом и тем бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими языками городскую молву. Придумала наконец.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи:
одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие
дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина,
одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Все это хорошо и добро, — молвил как-то раз Марко Данилыч, —
одно только не ладно, к иночеству, слышь, у вас молоденьких-то
дев склоняют, особливо тех, кто побогаче… Расчетец — останется девка в обители, все родительское наследие туда внесет… Таковы, матушка Макрина, про скиты обносятся повсюдные слухи.
— Мое
дело сторона, — вмешалась при этом Макрина. — А по моему рассужденью, было бы очень хорошо, если б и при Дунюшке в обители Дарья Сергевна жила. Расскажу вам, что у нас в Комарове однажды случилось, не у нас в обители — у нас на этот счет оборони Господи, — а в соседней в
одной.
— Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. — Ведь у вас ни говядинки, ни курочки не полагается, а на рыбе на
одной Дунюшку держать я не стану. Она ведь мирская, иночества ей на себя не вздевать — зачем же отвыкать ей от мясного? В положенные
дни пущай ее мясное кушает на здоровье… Как это у вас? Дозволяется?
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в тот
день. В первый раз еще на пароходе она ехала, в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное
одно за другим оживает в ее памяти.
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это
дело совсем не подходящее. Ни привычки нет, ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в
одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по тому, сколь велик привоз. На караван ездят только те, кому
дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из
одного любопытства никто не поедет — это не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас
один за другим стали Софронке руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом в приказчикову казенку. В полчаса
дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем свою лепортицу, вырядился в праздничную одежу, сел в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл в город.
— Давеча встретился я с
одним знакомым, он сказывал, будто бы на орошинском караване
дела зачинаются, — молвил Петр Степаныч.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки
одни… Рыба —
дело иное: к Успеньеву
дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук не сойдет.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток
один,
дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— То-то вот и есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно
дело,
одно разоренье, в сундуки-то чего тогда станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай
дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
— Знамо
дело, —
один за другим проговорили и пискливый Седов, и осипший Сусалин. Веденеев смолчал.
— И умно. По-моему, право умно, — сказал Марко Данилыч. — Что там, грех
один — беса тешить… Лучше милости просим завтрашний
день ко мне чаи распивать… Может статься, и гулянку устроим. Не этой чета…
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим.
Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все
дело изгадишь. Встретишься с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
— Такое уж наше
дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я
один, как перст, ни за мной, ни передо мной нет никого, все батюшкины
дела на
одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
— На то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить, на нем вся коммерция зиждется… Деньги что? Деньги что вода в плесу —
один год мелко, а в другой
дна не достанешь, омут. Как вода с места на место переливается, так и деньги — на то коммерция! Конечно, тут самое главное
дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
Плевое
дело,
одно баловство».
Одна Лизавета Зиновьевна, задумавшись, молча сидела возле матери,
дела жениховы с ума у нее не сходили.
— Разумеется, чужой, — немножко смутившись, ответил Зиновий Алексеич. — Причитается племянником, сродником зовется, да какая ж в самом-то
деле родня? Седьмая водина на квасине, на
одном солнышке онучки сушили.
В половине августа рабочая страда самая тяжелая: два поля надо убрать, да третье засеять; но в
день госпожин ни
один человек за работу не примется, нельзя...
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке, стали в сторонке от шумной езды и зачали
одна другую расспрашивать, как идут
дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
— К ним вот и пошли мои, — молвил Марко Данилыч. — Девицы-то подруги Дунюшке,
одна ровесница, другая годком постарше. Вместе-то им, знаете, охотнее. Каждый
день либо моя у них, либо они у нас. Молодое
дело, нельзя.
— С тобой?.. А ведь мы думали… Да как же это с тобой? Ты ведь
один на три, что ли,
дня поехал. И не простился даже путем, сама до ворот тебя провожала… Я ведь помню хорошо, — говорила мать Таисея.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не было ни
одного человека, кто бы любил по душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное было
дело, не любовное, а корыстное, денежное.
— Смерть не люблю!.. — с сердцем, отрывисто вскликнул Корней, отвернувшись от Марка Данилыча. — Терпеть не могу, ежели мне кто в моих
делах помогает. От помощников по́соби мало, а пакостей вдоволь. Кажись бы, мне не учиться стать хитрые
дела одной своей башкой облаживать?..
Долго, до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться не из чего — не по миру же, в самом
деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат, то
один, то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Про баржи да про убытки и на разум не вспадает, думает про
одну невесту да по пальцам высчитывает, через сколько
дней с ней увидится.
— Мы ведь по
одному с ним
делу, — заметил Прожженный. — К Доронину, надо полагать, он послал?
— И место
одно, и
дело одно, и во всех трех письмах писано
одно, — подтвердил Корней. — А скоро ль штафета пойдет?
— Ничего! — отшутился Марко Данилыч. —
Дней у Господа много впереди:
один карась сорвется, другой сорвется, третий, Бог даст, и попадется.
— До последней капельки.
Одна ведь только она была. При ней пошло не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться, не то что вотчина, царство пропадет. А ее
дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
Один в номере, а то и
дело смеется.
Толкнулся на тот, на другой караван, везде в
одно слово: третьего
дня началась продажа тюленя́; прежде цен вовсе не было, а теперь поднялись до двух рублей шесть гривен.
Шел я вот на какую мировую — бери себе половину, а другую
дели пополам,
одну часть мне, другую его детям.
Свет в окне показался… «Неужели встает?.. Что это так рано поднялась моя ясынька?.. Видно, сряжается… Но всего еще только четыре часа… О милая моя, о сердце мое!..
День один пролетит, и нас никто больше не разлучит с тобой… Скоро ли, скоро ль пройдет этот
день?..»
— Нет, никаким образом нельзя, — ответил Сурмин. — Мужчинам теперь вход в часовню возбранен.
Раздевают ведь там пострижéницу чуть не до́нага, в рубахе
одной оставляют… Игуменья ноги ей моет, обувает ее. Нельзя тут мужчине быть, нельзя видеть ему тело черницы.
— Захотел бы, так не минуту сыскал бы, а час и другой… — молвила Татьяна Андревна. — Нет, ты за него не заступайся.
Одно ему от нас всех: «Забудь наше добро, да не делай нам худа». И за то спасибо скажем. Ну, будет! — утоля воркотней расходившееся сердце, промолвила Татьяна Андревна. — Перестанем про него поминать… Господь с ним!.. Был у нас Петр Степаныч да сплыл, значит, и
делу аминь… Вот и все, вот и последнее мое слово.
По всему околотку только у него
одного каждый Божий праздник мясные щи да пироги с говядиной на стол ставились, каждый год к Васильеву
дню свиная голова к обеду подавалась, на Никиту-репореза — гусь, на Кузьму-Демьяна — курица, на Петра и Павла — жареная баранина.
Но чудное
дело: бывало, ночи напролет на молитве стаивал, до одуренья земных поклонов сот до двенадцати отвешивал, все, бывало, двадцать кафизм псалтыря зараз прочитывал, железные вериги, ради умерщвления плоти,
одно время носил, не едал по неделям; но никогда еще молитва так благотворно на его душу не действовала, как теперь после свиданья с братом и голодной семьей его.
На другой же
день, как купил их, двое книжников приезжало —
один из Москвы, другой изо Ржева…
С Петрова
дня, воротясь из Саратова, Марко Данилыч принялся за стройку новых строений:
одно ставил для прядильщиков, другое для дельщиков, третье для лесопилов и плотников, что по зимам рубили у него кусовые лодки, бударки и реюшки.
«Судиться не Богу молиться, — говорит он миршенским мужикам, —
одними поклонами
дела такого не сделаешь.
Вечорашний
день довелось мне видеть его: охрип, сердечный, от ругани, а третьего
дня в трактире
одному промышленнику с сердцов в ухо даже заехал, а тот с своей стороны уважил и угостил его ладошками препорядочно, чуть-чуть обоих не забрали на съезжую.
— Ваше
дело, барышня, дворянское. У вас девицам можно замуж не выходить, а у нас по купечеству — зазор, не годится, — сказал Марко Данилыч. — Опять же хоша вы после батюшки и в малолетстве остались, однако же у вас были дяденька с тетенькой и другие сродники. А Дунюшка моя
одна, как перстик. Опричь Дарьи Сергевны, нет никого у ней.
На четвертый
день рано поутру видим —
одна за другой выплывают три посудины, а какие — разглядеть не можем — далеко…
— Отпустите, Марко Данилыч, — продолжала Марья Ивановна. — Каково в самом
деле целый месяц ей
одной быть. Конечно, при ней Дарья Сергевна останется, да ведь у нее и без того сколько забот по хозяйству. Дунюшке
одной придется скучать.
Воротившись оттуда, к удивлению знакомых и незнакомых, вдруг охладел он к прежним забавам, возненавидел пиры и ночные бражничанья, музыку и отъезжие поля — все, без чего в прежнее время
дня не мог
одного прожить.