Неточные совпадения
— Вот тебе, Дунюшка, и подруги, — молвил Марко Данилыч, весело
обращаясь к дочери. — Зиновий Алексеич великий мне приятель. Хозяюшка его, Татьяна Андревна, женщина стоющая, дочки распрекрасные, скромные, разумные, меньшая-то ровесница тебе никак будет, а большенькая годом либо двумя постарше… Вот ужо ознакомитесь… Сегодня же надо будет повидаться
с ними.
Разбитной половой подал шесть пар «отменного лянсину». Митенька стал разливать,
с особенным вниманием
обращаясь к Марку Данилычу.
— Пять копеечек и я б
с своей стороны прикинул! — ровным, спокойным голосом самоуверенно сказал Веденеев,
обращаясь к Марку Данилычу.
С Наташей был он шутлив и весел, иной раз, бывало, как маленький мальчик
с нею резвится, но
с Лизаветой Зиновьевной
обращался сдержанно и, как ни близок был в семействе, робел перед ней.
Обратилась к нему Таифа
с вопросом...
Однако, притворяясь спокойным,
с улыбкой
обратился он к Таисее...
— Осетрины холодной
с провансалем, — приказал Никита Федорыч. — Вы любите провансаль?.. —
обратился он к Василию Петровичу.
— А это что за штука такая? —
с недоуменьем спросил Морковников. — Мне подай, братец,
с хренком да
с уксусцо́м, — промолвил он,
обращаясь к половому.
— А вот и икорка
с балычком, вот и водочка целительная, — сказал Василий Петрович. — Милости просим, Никита Федорыч. Не обессудьте на угощенье — не домашнее дело, что хозяин дал, то и Бог послал. А ты, любезный, постой-погоди, — прибавил он,
обращаясь к любимовцу.
— А то как же-с? Полушкины пишемся, а Червонцевы прозываемся, — отвечал любимовец. — По нашей стороне все так… Исстари так ведется… Как же насчет капитальцу-то, ваше степенство?.. Прикажете в надежде оставаться? — немного помолчав, бойко
обратился половой к Василью Петровичу.
Никитин, —
обратился он к отставному солдату, бывшему в харчевне за повара, — отставь селянку
с пирогом, что их милость тебе заказали…
— Ну, слава Богу, — молвила мать, погладив сына по головке и прижав его к себе. — Давеча
с утра, сама не знаю
с чего, головушка у него разболелась, стала такая горячая, а глазыньки так и помутнели у сердечного… Перепужалась я совсем. Много ль надо такому маленькому?.. — продолжала Пелагея Филиппьевна,
обращаясь к деверю.
— А как он не пустит-то? — сказала Матренушка. — Что у тебя, пожитков, что ли, больно много? Сборы, что ли, долгие у тебя пойдут? Пошла из дому по́ воду, а сама сюда — и дело
с концом… Да чего тут время-то волочить — оставайся теперь же. Барыня пошлет сказать дяде, чтоб он тебя не ждал. Как, Варварушка, по-твоему? — прибавила она,
обращаясь к Варваре Петровне.
Целые дни корпел он в вотчинной конторе, но, ежели случалось послать куда-нибудь по делам, всегда его посылали; ловкий был человек, во всяких случáях находчив, умел
обращаться с людьми, умел и дела обделывать
с ними.
Хотел доискаться всемирной истины, действительно спасительной веры,
обращался с вопросами к духовным, но они либо не понимали вопросов его, либо советовали ему не мудрствовать, а, положась на волю Божью, ходить усердно в церковь, чаще заказывать молебны да поднимать на дом иконы.
— Видишь ли, —
обратился игумен к Пахому. — Нет, друг, поклонись ты от меня благотворительнице нашей, Марье Ивановне, но скажи ей, что желания ее исполнить не могу. Очень, мол, скорбит отец игумен, что не может в сем случае сделать ей угождения… Ох, беда, беда
с этими господами!.. — прибавил он,
обращаясь к казначею. — Откажи — милостей не жди, сделаю по-ихнему, от владыки немилости дожидайся… Да… Нет, нет, Пахом Петрович, — не могу.
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело
обратятся в ничто, — сказала Катенька. — Ни тело тогда не чувствует, ни душа. Нет ни мыслей, ни памяти, ни воли, ни добра, ни зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство… Не испытавши, невозможно его понять… Одно слово — соединенье
с Богом. В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
Подавала Марья Ивановна Дуне белый батистовый платок, пальмовую ветку и рядом
с собой посадила. После того был «привод» Василисушки. Затем,
обращаясь к обеим новым сестрицам, Божьи люди запели «приводную песнь...
Обратиться не к кому — никто не любил Смолокурова, а теперь каждый того еще опасался, что ежель поднимет его Бог
с одра болезни, так, пожалуй, добром
с ним и не разделаешься — скажет, что обокрали его во время болезни, дела привели в расстройство.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! — сказал на то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У них Бог — чрево… Вот что… Давно бы пора в порядок их привести… Что молчишь, зятек?.. —
с лукавой улыбкой
обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
Степанидушка! —
обратился он к старшей дочери, — поставь-ка, родная, самоварчик, гостье-то
с дороги надо отогреться.
Но и тут напрасно ждали совершения пророчеств, не гремела труба архангела, не меркло солнце, не
обращалась луна в кровь, звезды
с неба не падали.
Обратился Денисов к Дуне
с обычным при первом знакомстве приветом.
— А ежели по молитвам отца нашего Амвросия, имеющего дерзновение
обращаться с ходатайством к Отцу Небесному, когда-нибудь, рано ли, поздно ли, войдете вы в ограду святой церкви, на что имею полную надежду, соорудите тогда хоть придел во имя его, а ежели достанет средств, то и новый храм.
— Полноте, полноте, вы опять за слезы! — вскликнул Сивков. — По-моему, вам бы теперь отдохнуть, успокоиться. Семеновна, — прибавил он,
обращаясь к жене, — и вы, сношеньки, подите-ка, мои матушки, успокойте Авдотью Марковну. А завтра поезжайте
с ней за покупками. А ежели у вас, Авдотья Марковна, в деньгах может быть недостача, так вы об этом не извольте беспокоиться — чем могу служить, все для вас и для Марка Данилыча сделаю.
— Здравствуйте, моя милая, здравствуйте, моя сердечная, —
обратилась Дуня к Дарье Сергевне и в слезах поцеловалась
с нею. Дарья Сергевна зарыдала, склонившись лицом на плечо Дуни. Но что-то недовольное таилось в душе ее
с тех пор, как ее воспитанница поддалась влиянию ненавистной Марьи Ивановны.
В одни двери вышла Красноглазиха, в другие вошла Ольга Панфиловна, вся в черном. Помолившись и поклонясь до земли покойнику, и она
обратилась к Патапу Максимычу
с предложением услуг — присмотреть за похоронным столом и за чаем, потому что Дарье Сергевне будет не до того.
— Будьте вы и мне родным отцом… в моем сиротстве… как были вы Груне, —
с низким поклоном чуть не до земли отчаянным голосом сказала вся в слезах Дуня,
обращаясь к Патапу Максимычу. — Войдите в трудное мое положение! Бог не оставит вас за то своими милостями. Сжальтесь, смилуйтесь надо мной, отец мой второй!
— Конечно, — сказала Аграфена Петровна,
обращаясь к Дуне, — конечно, ты здесь одна
с Дарьей Сергевной пропадешь
с тоски, а за Волгой будешь не одна. Бог даст, твое горе мы и размыкаем. Вы уж не противьтесь, Дарья Сергевна, право, и самим вам отраднее будет у нас, чем здесь, в опустелом доме.
— Вот у нас дело-то как идет, —
с досадой молвил Патап Максимыч,
обращаясь к Дуне. — Ни из короба, ни в короб, в короб не лезет, из короба нейдет и короба не отдает. В первые-то года по скольку барышей получали? — прибавил,
обращаясь к Чубалову.
Иные стали
обращаться к ней
с просьбами о помощи, другие просто денег просили взаймы, третьи уж не просили, а просто-напросто требовали крупных сумм на общественные надобности — на дамские вечера в клубе, на музыку, даже на благородные театральные представления, до которых богатой наследнице никакого дела не было.
— Изволь, милая, изволь. Благословлю
с великим моим удовольствием, — отвечал он. — Побудь здесь
с Дуней, — прибавил он,
обращаясь к Аграфене Петровне, — а я в твою образную схожу да икону там выберу. Своей не привез, не знал. Не бойсь, Груня, твои благословенные иконы знаю — ни одной не возьму.
— Ты теперь в достатках, — сказала Дарья Сергевна, — и на будущее время Дуня тебя никогда не оставит своей помощью. Ежели захочешь жениться, за невестами дело не станет, найдется много. А мой бы совет: к Богу
обратиться, ты уж ведь не молоденький. Ты же, я думаю, живучи в полону, пожалуй, и Христову-то веру маленько забыл. Так и надо бы тебе теперь вспомнить святоотеческие предания и примирить свою совесть
с Царем Небесным.
Ни к кому не
обращаясь, Патап Максимыч снял
с головы картуз и положил его на стол.
За обедом, по иноческим правилам, все трое сидели молча. Один лишь игумен изредка говорил, потчуя гостей каждым кушаньем и наливая им в стаканы «виноградненького», не забывая при том и себя. После обеда перешли в прежнюю комнату, бывшую у отца Тарасия приемною. Здесь игумен подробно рассказывал петербургскому гостю о скитах керженских и чернораменских, о том, как он жил, будучи в расколе, и как
обратился из него в единоверие вследствие поучительных бесед
с бывшим архиепископом Иаковом.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не
обратился ли в родной?
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но
обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола //
С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и
обращался как
с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его
обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги
обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они
обращались в пыль.
Если бы кто-нибудь другой
обратился к нему
с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!