Неточные совпадения
А это вот скажу: после таких сплеток я бы такую смотницу
не то что в дом, к дому-то близко бы
не подпустила, собак на нее, на смотницу, с цепи велела спустить, поганой бы метлой со двора сбила ее,
чтоб почувствовала она, подлая, что значит на честных девиц сплетки плести…
Чтоб,
не разлучаясь с Дуней, прожить несколько лет вне смолокуровского дома и
тем заглушить недобрые слухи, вздумала она склонить Марка Данилыча на отдачу дочери для обученья в Манефину обитель.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от
того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что
не приведи Господи: одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами — ни встать, ни сесть
не умеют, а
чтоб с хорошими людьми беседу вести, про
то и думать нечего.
— А
не просила разве она вас, умираючи,
чтоб и меня
не оставили вы своим советом да заботами?.. Попомните-ка?
Не говорила разве
того вам покойница?
— С тетей-то и дома насиделась бы, — молвил Марко Данилыч. — Коль на месте сидеть, так незачем было и на ярманку ехать…
Не на
то привезена,
чтоб взаперти сидеть. Людей надо смотреть, себя показывать.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего,
чтоб не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому дело до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто
не поедет — это
не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— То-то виноват!.. Из твоей вины мне
не шубу шить! — вскрикнул Смолокуров. —
Чтоб духу ее
не было… Зá борт, назад в воду ее, проклятую. Ишь ты выдумали! Ах вы, разбойники!..
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но
тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о
том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот часа через два надо будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого
не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть ли на рыбу покупатели?
Дошло дело и до квасу на семи солодах и до
того, как надо печь папушники,
чтоб были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское дело — тут уж ни конца, ни краю
не виделось разговорам хозяюшек.
—
Не след бы мне про тюлений-то жир тебе рассказывать, — сказал Марко Данилыч, — у самого этого треклятого товару целая баржа на Гребновской стоит. Да уж так и быть, ради милого дружка и сережка из ушка. Желаешь знать напрямик, по правде,
то есть по чистой совести?.. Так вот что скажу: от тюленя,
чтоб ему дохнуть, прибытки
не прытки. Самое распоследнее дело… Плюнуть на него
не стоит — вот оно что.
Лет шестьдесят
тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски
не разумевший, а народных обычаев и вовсе
не знавший, пожелал,
чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на
ту же стать, на какую они в чужих краях идут.
—
Не в
том ее горе, Марко Данилыч, — сказал на
то Петр Степаныч. — К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им
не избыть. И домá для
того в городе приторговала, и, ежели
не забыли, она тогда в Петров-от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала,
чтоб заранее к выгонке готовились… Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки́ знамое. А вот как нежданная-то беда приключилася, так ей стало
не в пример горчее.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов.
Не хотел он,
чтоб песенники продолжали старинную песню про
то, как на лежавшее в степи тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
А до
тех пор он нарочно
не смотрел на часы,
чтоб как-нибудь затянуть время,
не знать его…
— Уж именно приключения, — ответил с улыбкой Ермило Матвеич. — Зараз двух невест снарядила иноческая обитель: Марья Гавриловна сама уехала да замуж вышла, матушкину племянницу силком выкрали да с архиерейским послом повенчали…
Того и гляди,
чтоб и Фленушка с Марьей головщицей с кем-нибудь
не улепетнули.
И
то знала, что Фленушка чересчур уж вольно обходится с мужчинами, но
не верила,
чтоб у нее с кем-нибудь дело далеко зашло.
Герасим, хоть для
того же,
чтоб избавить всю братнину семью от рекрутчины, выходил в купцы, но сбирать денег ему
не довелось, своих было достаточно.
Пришлось задаривать писаря и волостного голову с заседателями и добросовестными; рассыльных, сторожей и
тех нельзя было обойти,
чтоб по их милости дела чем-нибудь
не испортить.
— Слышу, Марко Данилыч, — сказал Чубалов. — Отчего ж
не сделать для удовольствия?.. На
то и выменены,
чтоб предоставить их кому надобность случится или кто хорошую цену даст.
Образа очень полюбились Марку Данилычу, рад был радехонек им, но без
того не мог обойтись,
чтоб не прижать Чубалова,
не взять у него всего за бесценок.
Не обошлось без
того,
чтоб и самому толчков
не надавали.
— Ну ладно, казенная так казенная, пусть будет по-твоему: двадцать с рублем, — согласился наконец Смолокуров. — Только уж хочешь
не хочешь, а на Божьем милосердии — оно ведь
не казенное, — рублишко со счетов скощу. Ты и
не спорь.
Не бывать
тому,
чтоб ты хоть маленькой уступочки мне
не сделал.
Не до
того было Панкратью,
чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило, один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы,
не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных очах, темным мороком покрыло их.
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и
не слышно,
чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так
те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры
не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
От
того от самого, которые ему контрактом
не обязались, теперь все до единого перешли к Меркулову да к Веденееву, а которые задатки от Онисима Самойлыча заполучили,
те отплывают в Енотаевск да на Бирючью Косу и оттуда по почте деньги ему посылают,
чтоб он
не отперся в случае, что ихние задатки он
не получил.
Больше недели прошло с
той поры, как Марко Данилыч получил письмо от Корнея. А все
не может еще успокоиться, все
не может еще забыть ставших ему ненавистными Веденеева с Меркуловым,
не может забыть и давнего недруга Орошина. С утра до ночи думает он и раздумывает, как бы избыть беды от зятьев доронинских, как бы утопить Онисима Самойлыча,
чтоб о нем и помину
не осталось. Только и
не серчал, что при Дуне да при Марье Ивановне, на Дарью Сергевну стал и ворчать, и покрикивать.
На каждую лодку нас пришлось по восьми человек, а их было по пяти; для
того и вязали,
чтоб мы
не одолели да
не отплыли бы с ними к русскому берегу…
— Эх, Оленушка, Оленушка! Да с чего ты, болезная, таково горько кручинишься?.. Такая уж судьба наша женская. На
том свет стоит, милая,
чтоб мужу жену колотить.
Не при нас заведено,
не нами и кончится. Мужнины побои дело обиходное, сыщи-ка на свете хоть одну жену небитую. Опять же и
то сказать:
не бьет муж, значит,
не любит жену.
— «
Не сотвори себе кумира, ни всякого подобия, да
не поклонишися им и
не послужиши им…» Когда мы бываем в искаженной и забывшей Божьи уставы мирской церкви,
то и мы поклоняемся подобиям,
то есть образам, но делаем это,
чтоб избежать подозрений.
А в самом Писании нигде нет отрицанья,
чтоб у апостолов
не было
тех самых радений, какие дошли до нас, — сказала Варенька.
— Ни Марья Ивановна, ни ты
не говорили мне про
то, что видела и слышала я на раденьях. Я представить себе
не могла,
чтоб это было так исступленно, без смысла, без разума.
Заметно было, что Смолокурову пришла смертная охота разозлить Орошина,
чтоб ушел он из беседы. Орошин
не замечал
того.
— Ладно-с, оченно даже хорошо-с. Можно и векселя взять, — сказал Белянкин. — Да дело-то, Степан Федорыч, завтра ранним утром надо покончить. Когда ж векселя-то писать? Ночью ни один маклер
не засвидетельствует… А после давешнего разговора с Лебякиным да с Колодкиным они завтра же пойдут умасливать доронинских зятьев,
чтоб поверили им на неделю там, что ли… Верно знаю о
том, сам своими ушами вечор слышал, как они сговаривались.
— Себе я возьму этот лист. Каждый из вас от меня получит за наличные деньги товару, на сколько кто подписался. Только, чур, уговор —
чтоб завтра же деньги были у меня в кармане. Пущай Орошин хоть сейчас едет к Меркулову с Веденеевым — ни с чем поворотит оглобли… Я уж купил караван… Извольте рассматривать… Только, господа, деньги беспременно завтра сполна, — сказал Марко Данилыч, когда рыбники рассмотрели документ. — Кто опоздает, пеняй на себя — фунта
тот не получит. Согласны?
— Наслышан я, Дмитрий Петрович, что вы на свой товар цены в объявку пустили. Нахожу для себя их подходящими. И о
том наслышан, что желаете вы две трети уплаты теперь же наличными получить. Я бы у вас весь караван купил. Да
чтоб не тянуть останной уплаты до будущей ярманки, сейчас же бы отдал все деньга сполна… Вот извольте — тут на триста тысяч билет. Только бы мне желательно, чтобы вы сейчас же поехали со мной в маклерскую, потому что мне неотложная надобность завтра дён на десяток в Москву отлучиться.
— А что б ты взял с меня, Махметушка,
чтоб того полоняника высвободить? — спросил Марко Данилыч. — Человек он уж старый, моих этак лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне
не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка,
тому старому полонянику будет цена?
Нельзя
тому быть,
чтоб не покарал он его в сем веке и в будущем.
—
Не беспокойтесь, — сказал Чапурин. — Деньги будут.
Не к
тому я сундук поминал,
чтоб деньги вынимать, а надо бы знать, кому сколько платить, с кого получить и в какие сроки. Да мало ль каких делов там найдется — а нужно, чтобы все было на описи.
Блюдите же себя опасно, а главное, о
том постарайтесь,
чтоб, уехав домой, наша гостья
не рассказала кому о
том, что видела и слышала здесь.
—
Не то тебя смущает, — строго и учительно сказала Марья Ивановна. —
Не подозренье в обмане расстроило тебя. Враг Бога и людей воздвигает в твоей душе бурю сомнений… Его дело!.. Берегись,
чтоб совсем он
не опутал тебя… Борись,
не покоряйся. Будешь поддаваться сомненьям, сама
не заметишь, как навеки погибнешь. Скоро приедет сюда Егор Сергеич. Подробней и прямее, чем братец Николаюшка, станет он говорить о Божьих людях Араратской горы. Будешь тогда на соборе?
Мертвых будто бы воскрешали они, а
те, слышь, только прикидывались мертвыми, на небеса возносились и с крыши падали; кто поумнее, ждал облака,
чтоб ехать на нем в горние селения, но облако
не приходило, и чудотворец возвещал, что в среде пришедших видеть вознесение его есть грешники, оттого
не было и чуда.
— Все помню, ничего
не забыла, знаю и
то, что я больше
не ваша, — сказала Дуня. — В мир хочу, хочу его отрад и радостей. Я уж писала к тятеньке,
чтоб он скорей приезжал за мной. Жду
не дождусь его.
Боялся Николай Александрыч,
чтоб они
не наделали каких-нибудь новых бесчинств, по
той же причине
не звали и дьякона Мемнона, а юродивого Софронушку игумен Израиль опять
не пустил, сердился на Луповицких за дыни да к
тому же напрасно две недели ждал от них на солку огурчиков.
— Ночью она убежала, — сказал отец Прохор. — Грозило ей большое несчастье, беда непоправимая. В окошко выпрыгнула.
Не до
того было ей,
чтоб пожитки сбирать… Да я лучше все по порядку расскажу. Неподалеку от
того города, где жительствует родитель Авдотьи Марковны, одна пожилая барышня, генеральская дочь, именье купила. Из семьи здешних господ она — Алымова, Марья Ивановна.
На другой день только что проснулась Аграфена Петровна и стала было одеваться,
чтоб идти к Сивковым, распахнулись двери и вбежала Дуня. С плачем и рыданьями бросилась она в объятия давней любимой подруги, сердечного друга своего Груни. Несколько минут прошло, ни
та, ни другая слова
не могли промолвить. Только радостный плач раздавался по горенке.
— Окроме
того, надо вам, Дарья Сергевна, озаботиться,
чтоб в день похорон изготовлен был самолучший обед, — молвил Патап Максимыч. — Сейчас были городничий со стряпчим — сами назвались. И другого чиновного люда в городе тоже ведь достаточно — надо всех подмаслить, чтобы вам с Авдотьей Марковной было без меня беспечально, да и никаких нападок от начальства тоже
не было. Надо замасливать, беспременно надобно, особливо в сиротском деле.
— Я, матушка, человек
не здешний, — сказал Патап Максимыч. — Никого из здешних обывателей
не знаю, приехал сюда по давнему приятельству с Марком Данилычем единственно для
того,
чтоб его дела устроить. А насчет похоронного поговорите с Дарьей Сергевной. Это все на ее руках — как решит, так и быть
тому.
Охотников до чужбинки в
том городке, где жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч по ночам в доме на каждой лестнице клал спать по нескольку человек,
чтоб опять ночным делом
не забрался в покои какой-нибудь новый Корней Прожженный.
А главное дело в
том, что по всему городку ни у кого
не было столько денег,
чтоб купить смолокуровский дом, красу городка, застроенного ветхими деревянными домишками, ставленными без малого сто лет
тому назад по воле Екатерины, обратившей ничтожное селенье в уездный город.
Которые были из других местов,
тех высылали на родину, и велено было за ними смотреть,
чтоб оттоль никуда
не отлучались.