Неточные совпадения
В стары
годы на Горах росли леса кондовые, местами досель они уцелели, больше
по тем местам, где чуваши́, черемиса да мордва живут. Любят те племена леса дремучие да рощи темные, ни один из них без ну́жды деревцá
не тронет; рони́ть лес без пути, по-ихнему, грех великий,
по старинному их закону: лес — жилище богов. Лес истреблять — Божество оскорблять, его дом разорять, кару на себя накликать. Так думает мордвин, так думают и черемис, и чувашин.
Каждый
год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе был бы
не из последних…
Богатства росли с каждым
годом — десяти
лет после братниной смерти
не минуло, а Марка Данилыча стали уж считать в миллионе, и загремело
по Волге имя его.
— Путает много она
по минеи-то, — сказала Дарья Сергевна. —
По псалтырю еще бредет, а
по минеи ей
не сладить. Чтоб опять такого ж соблазну
не натворила, как в прошлом
году.
— А в позапрошлом
году, помните, как на Троицу
по «Общей минеи» стала было службу справлять да из Пятидесятницы простое воскресенье сделала?.. Грехи только с ней! — улыбаясь, сказала Дарья Сергевна. — К тому ж и то надо взять, Марко Данилыч,
не нашего ведь она согласу…
Разговаривая так с Макриной, Марко Данилыч стал подумывать,
не отдать ли ему Дуню в скиты обучаться. Тяжело только расстаться с ней на несколько
лет… «А впрочем, — подумал он, — и без того ведь я мало ее, голубушку, видаю…
Лето в отъезде,
по зимам тоже на долгие сроки из дому отлучаюсь… Станет в обители жить, скиты
не за тридевять земель, в свободное время завсегда могу съездить туда, поживу там недельку-другую, полюбуюсь на мою голубушку да опять в отлучки — опять к ней».
Когда же минуло Дуне восемнадцать
лет, отец подарил ей обручальное колечко, примолвив, чтоб она, когда придет время, выбирала жениха
по мыслям,
по своей воле, а он замужеством ее нудить никогда
не станет.
Лет шестьдесят тому, когда ставили ярманку возле Нижнего, строитель ее, ни словечка по-русски
не разумевший, а народных обычаев и вовсе
не знавший, пожелал, чтоб ярманочные дела на новом месте пошли на ту же стать, на какую они в чужих краях идут.
Промысел его
не из важных был; в дырявых лаптях, в рваной рубахе, с лямкой на груди каждое
лето он раза
по два и
по три грузными шагами мерил неровный глинистый бечевник Волги от Саратова до Старого Макарья али до Рыбной.
Когда исполнилось ему восемнадцать
лет, мать, опасаясь, чтобы
не смутил его враг рода человеческого и
не ввел бы во грех, затворяющий,
по ее убежденью, райские двери, стала ему невесту приискивать.
По пятнадцатому
году, когда тот дом только что обстроен был, вступила она под его кровлю хозяюшкой, всю почти жизнь провела в нем безвыездно и ни за что бы на свете
не согласилась на старости
лет перебраться на новое место.
Еще
годов не выходило Лизавете Зиновьевне, как матушки да тетушки мало-мальски заметных
по купечеству женихов стали намекать насчет сватовства, но Татьяна Андревна речи их поворачивала на шутку.
И родных своих
по скорости чуждаться стала,
не заботили ее неизбывные их недостатки; двух
лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
— Прочить в черницы, точно,
не прочила, — сказал Петр Степаныч. — Я ведь каждый
год в Комарове бываю, случалось там недели
по три,
по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу,
не посмела бы. Патап-от Максимыч
не пожалел бы сестры
по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул.
— Красота-то где будет церковная? Ведь без малого двести
годов сияла она в наших часовнях, двести
годов творились в них молитвы
по древнему чину за всех христиан православных… И того лишиться должны!.. Распу́дится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки и к тому
не обновится… Древнее молчание настанет… В вертепах и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться…
Один
год сплавной из Верховья лес продавал, другой — хлебом да рыбой торговал, а
не то
по соседству елтонскую соль закупал и на волах отправлял ее с чумаками в Воронеж.
— Узнавать-то нечего,
не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они
не чуждаются и, как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза
по три или
по четыре в
году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера
не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
— Мы с тобой
не доживем, хоть бы писано на роду нам было
по сотне
годов прожить… Сразу старых порядков
не сломаешь. Поломать сильной руке, пожалуй, и можно, да толку-то из того
не выйдет… Да хотя бы и завелись новые порядки, так разве Орошины да Смолокуровы так вдруг и переведутся?.. Станут только потоньше плутовать, зато и пошире.
—
Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда.
По моему рассужденью, какие бы ей беды впереди ни были, все-таки до ста
годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух какая крепкая! Кремень старица, как есть железная!..
О Фленушке задумался. «Отчего это она слова со мной
не хотела сказать?.. Зачем заперлась, ставни даже закрыла? За какую провинность мою так осерчала?.. Кажется, я на все был готов — третье
лето согласья добиваюсь, а она все со своей сухою любовью… Надоел, видно, ей, прискучил… Или обнесли меня чем-нибудь?..
По обителям это как раз… На что на другое, а на сплетни да напраслину матери с белицами куда как досужи!..»
— Вот это так, вот это настоящее дело, — весело потирая руки и похаживая взад и вперед
по комнате, говорил Самоквасов. — Это вы как надо быть рассуждаете… Приятно даже слушать!.. Мой совет, вашего дела вдаль
не откладывать. Засадите поскорей шельмеца — и дело с концом… Пожалуйста, поторопитесь,
не упустите шатуна,
не то он, пожалуй, туда лыжи навострит, что в пять
лет не разыщешь.
Многие
годы так хозяйствовал Сила Петрович и стал одним из первых мужиков
по целому уезду, был он в почете
не у одних крестьян, и господа им
не брезговали.
По ревизским сказкам и
по волостным спискам семейство Силы Чубалова значилось в четверниках; отец из
годов еще
не вышел, а было у него два взрослых сына да третий подросток, шестнадцати
лет.
Годы шли один за другим; Иванушке двадцать минуло. В семье семеро ревизских душ — рекрут скоро потребуется, а
по времени еще
не один, первая ставка Иванушке. Задолго еще до срока Герасим положил
не довести своего любимца до солдатской лямки, выправить за него рекрутскую квитанцию, либо охотника приискать, чтоб шел за него на службу.
И пахоты богачество, и лугов вдоволь, и лесу руби
не хочу, сукрома в анбарах от хлеба ломятся, скирды да одонья ровно горы на гумнах стоят,
года по три нетронутые, немолоченные.
Распаляем бесами, искони века сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать
лет правления в два раза
по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить
не отваживался…
Раз
летом в страдную пору, с котомкой за плечьми, с седой, щетинистой, давно
не бритой бородой, с серебряным «егорьем» и тремя медалями на шинели, проходил
по Горам старый, но рослый и крепкий солдат.
— А Господь их знает. Шел на службу, были и сродники, а теперь кто их знает. Целый
год гнали нас до полков, двадцать пять
лет верой и правдой Богу и великому государю служил, без малого три
года отставка
не выходила, теперь вот четвертый месяц
по матушке России шагаю, а как дойду до родимой сторонушки, будет ровно тридцать
годов, как я ушел из нее… Где, чать, найти сродников? Старые, поди, подобрались, примерли, которые новые народились — те
не знают меня.
Господина Меркулова до сей поры я нигде
не видал, да ежели и довелось бы столкнуться с ним, так полагаю, что он зло на меня мыслит большое за то, что в прошедшем
году в Царицыне
по вашему приказанию намеревался его обделать.
И вот, подумаешь, судьба-то что делает:
не прошло двух
годов, как этот самый Зерьян сряду дня
по три в ногах у меня валялся, чтобы похлопотал за него у хана.
Ведь это
не то что у язычников —
по тысяче
лет одно и то же поется.
А здесь, в Казани, в Рыбнорядском трактире третьего дня виделся с Петром Степанычем Самоквасовым — может,
не забыла, тот самый, что в прошлом
году у матери Манефы в обители с нами на Петров день кантовал, а после того у Макарья нас с Дорониными в косной
по реке катал.
Оба зятя Зиновья Алексеича с женами приехали на ярманку, с тестем и с тещею. Пристали они в той же гостинице Бубнова, где жили и прошлого
года. Сам Зиновий Алексеич рыбным делом
не занимался,
не взглянул даже на караван, носивший имя его, а Меркулов с Веденеевым каждый день с утра до сумерек
по очереди там бывали.
«Этот помягче будет, скорей Меркулова даст отсрочку, — подумал Марко Данилыч. — Он же, поди,
не забыл, как мы в прошлом
году кантовали с ним на ярманке, и ужинали, бывало, вместе, и
по реке катались, разок согрешили — в театр съездили. Обласкан был он у меня… Даст, чай, вздохнуть, согласится на маленькую отсрочку!.. Ох, вынеси, Господи!» — сказал он сам про себя, взлезая на палубу.
— Да вам бы, почтеннейший Дмитрий Петрович, ей-Богу,
не грешно было по-дружески со мной обойтись, — мягко и вкрадчиво заговорил Смолокуров. — Хоть попомнили бы, как мы с вами в прошлом
году дружелюбно жили здесь, у Макарья. Опять же ввек
не забуду я вашей милости, как вы меня от больших убытков избавили, — помните, показали в Рыбном трактире письмо из Петербурга. Завсегда помню выше благодеяние и во всякое время желаю заслужить…
— А что б ты взял с меня, Махметушка, чтоб того полоняника высвободить? — спросил Марко Данилыч. — Человек он уж старый, моих этак
лет, ни на каку работу стал негоден, задаром только царский хлеб ест. Ежели бы царь-от хивинский и даром его отпустил, изъяну его казне
не будет, потому зачем же понапрасну поить-кормить человека? Какая, по-твоему, Махметушка, тому старому полонянику будет цена?
— Слушай, Махмет Бактемирыч, — сказал он ему, — хоть ты и некрещеный, а все-таки я полюбил тебя. Каждый
год стану тебе
по дюжине бутылок этой вишневки дарить… Вот еще что: любимая моя сука щенна, — самого хорошего кутенка Махметкой прозову, и будет он завсегда при мне, чтоб мне
не забывать, что кажду ярманку надо приятелю вишневку возить.
Вот хоть бы Аннушку мою взять — полюбилась она одному пареньку, третий
год сохнет, сердечный,
по ней, и, опричь ее, ни на какой девушке
не желает жениться, да и моя-то, пожалуй,
не прочь от него.
— И тех фармазонов
по времени начальство изловило, — продолжала Дарья Сергевна. — И разослали их кого в Сибирь, кого в монастырь, в заточенье. Без малого теперь сто
годов тому делу, и с той поры
не слышно было в Миршéни про фармазонов, а теперь опять объявились — а вывезла тех фармазонов из Симбирской губернии Марья Ивановна и поселила на том самом месте, где в старину бывали тайные фармазонские сборища…
— Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это только для деточек, — сказала Марфа Михайловна. — Молоды еще, со́блазнов пока, слава Богу,
не разумеют. Зачем прежде поры-времени им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте остаются.
По времени узнают все и всего натерпятся. А память о добром детстве и на старости
лет иной раз спасает от худого.
—
Не то чтобы главный, а имел иной раз хозяйские пору́ченности
по заведениям и
по дому, иной
год и на рыбных караванах бывал.
Больше всех хочется Дуне узнать, что такое «духовный супруг». Вот уж
год почти миновал, как она в первый раз услыхала о нем, но до сих пор никто еще
не объяснил ей, что это такое. Доходили до Луповиц неясные слухи, будто «араратский царь Максим», кроме прежней жены, взял себе другую, духовную, а последователям велел брать
по две и
по три духовные жены. Егор Сергеич все знает об этом, он расскажет, он разъяснит. Николай Александрыч и семейные его мало верили кавказским чудесам.
«У Макарья теперь тятенька, — одна за другой приходят мысли к ней. — В хлопотáх да в заботах сидит в мурье каравана.
Не так жил летошний
год со мной… Кто его теперь порадует, кто утешит, кто успокоит?.. Когда-то увижусь с ним?.. Когда-то по-прежнему стану коротать с ним время, да еще с сердечной Дарьей Сергевной?.. Что я за агница обетованная? Кому я обетованная?.. Бежать, бежать!.. Или в самом деле нет отсюда возврата?»
— Нет, — молвила Марья Ивановна. — Видела я в прошлом
году у него большого его приятеля Доронина, так он где-то далеко живет, на волжских, кажется, низовьях, а сам ведет дела
по хлебной торговле. Нет близких людей у Смолокурова, нет никого. И Дуня ни про кого мне
не говорила, хоть и было у нас с ней довольно об этом разговоров. Сказывала как-то, что на Ветлуге есть у них дальний сродник — купец Лещов, так с ним они в пять либо в шесть
лет раз видаются.
— Что это вы, что это, Авдотья Марковна? —
не давая руки, вскликнул Патап Максимыч. — Ведь я
не поп, чтоб вам руки у меня целовать. Лучше вот так, попросту,
по старине. При моих
годах вам незазорно.
— Чубалов, Герасим Силыч, — ответила Дарья Сергевна. — В деревне Сосновке он живет. Прежде частенько бывал у Марка Данилыча, и обедывал, и ночевывал, а иной раз и
по два и
по три дня у него гостил. Да вот уж с
год, как ни разу
не бывал. Болтал Василий Фадеев, что какие-то у него расчеты были с покойником, и Герасим Силыч остался им недоволен. А другое дело, может, все это и вздор. Ведь Фадеев что ни слово, то соврет.
А сам думает: «Положили бы целковых сотнягу на месяц, куда бы ни шло, можно бы было решиться. Тогда ежели где и редкостное выпадет, можно послать Иванушку, он наторел и
по книгам, и
по иконной части, и
по редкостным вещам. Удатливая головушка! Хорошо, ежели бы столько положили. Да
не дадут. Шутка сказать, тысяча двести целковых на
год…
Не дадут — это все одно мое рассужденье».
— Ну вот на старости
лет еще дочку Господь даровал. Все дочки да дочки! — обнимая Дуню, сказал, улыбаясь, до слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня, нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду
не дам тебя никому.
— Вот у нас дело-то как идет, — с досадой молвил Патап Максимыч, обращаясь к Дуне. — Ни из короба, ни в короб, в короб
не лезет, из короба нейдет и короба
не отдает. В первые-то
года по скольку барышей получали? — прибавил, обращаясь к Чубалову.
— Так вот какой разговор будет у нас — сказал Патап Максимыч. — Авдотья Марковна даст вам
не две, а две с половиной тысячи за хлопоты ваши и за распоряжения
по здешнему хозяйству. И будете ли вы ее делами заниматься месяц ли, два ли, целый
год, все равно получите сполна две тысячи с половиной целковых. Согласны?