Неточные совпадения
Свияга —
та еще лучше куролесит: подошла к Симбирску, версты полторы
до Волги остается, — нет, повернула-таки в сторону и пошла с Волгой рядом: Волга на полдень, она на полночь, и верст триста реки друг дружке навстречу текут, а слиться
не могут.
До того велика у нагорных крестьян охота по чужой стороне побродить, что исстари завелся у них такой промысел, какого, опричь еще литовских Сморгонь, на всем свете нигде
не бывало.
Недобрых слухов
до Марка Данилыча никто довести
не смел. Человек был крутой, властный —
не ровен час, добром от него
не отделаешься. Но дошли, добежали
те слухи
до Дарьи Сергевны.
Тут
не куль муки за часослов,
не овчинная шуба за выучку «всему
до крошечки» — обученье единственной дочери первого во всем уезде богача
не тем пахло…
Смолокуров
до того времени в скитах никогда
не бывал и совсем
не знал жизни обительской.
А полюбили ее
не только в чаянии богатых подарков от Марка Данилыча, а за
то больше, что Дуня была такая добрая, такая умница, такая
до всех ласковая.
Думал он, что Смолокуров вспрыгнет
до потолка от радости, вышло
не то: Марко Данилыч наотрез отказал ему, говоря, что дочь у него еще молода, про женихов ей рано и думать, да если бы была и постарше, так он бы ее за дворянина
не выдал, а только за своего брата купца, с хорошим капиталом.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке
до флагов, что он, после
того как виделись на празднике у Манефы, дома в Казани еще
не бывал, что поехал тогда по делам в Ярославль да в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал в Петербург, да там и застрял на целый месяц.
Когда рыбный караван приходит к Макарью, ставят его вверх по реке, на Гребновской пристани, подальше ото всего, чтоб
не веяло на ярманку и на другие караваны душком «коренной». Баржи расставляются в три либо в четыре ряда, глядя по
тому, сколь велик привоз. На караван ездят только
те, кому дело
до рыбы есть. Поглядеть на вонючие рыбные склады в несколько миллионов пудов из одного любопытства никто
не поедет — это
не чай, что горами навален вдоль Сибирской пристани.
— Что?.. Небось теперь присмирели? — с усмешкой сказал он. — Обождите-ка
до вечера, узнаете тогда, как бунты в караване заводить! Земля-то ведь здесь
не бессудная — хозяин управу найдет. Со Смолокуровым вашему брату тягаться
не рука, он
не то что с водяным, с самим губернатором он водит хлеб-соль. Его на вас, голопятых, начальство
не сменяет…
Рыбные промышленники, судохозяева и всякого другого рода хозяева с большой охотой нанимают слепых: и берут они дешевле, и обсчитывать их сподручней, и своим судом можно с ними расправиться, хоть бы даже и посечь, коли
до того доведется. Кому без глаз-то пойдет он жалобиться? Еще вдосталь накланяется, только, батюшки, отпустите. Марко Данилыч слепыми
не брезговал — у него и на ловлях, и на баржах завсегда их вдоволь бывало… Потому, выгодно.
Дошло дело и
до квасу на семи солодах и
до того, как надо печь папушники, чтоб были они повсхожее да попышнее, затем перевели речь на поварское дело — тут уж ни конца, ни краю
не виделось разговорам хозяюшек.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него
не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем
до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И
то половины с рук
не сойдет.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем,
до чего ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае
не то война,
не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
— Нисколько мы
не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату
до всех
до этих ваших делов доходить вплотную, где
то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези и деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи на чаек прибавит. Наше дело все в
том только и заключается.
Года полтора от свах отбоя
не было,
до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы
не видали и на Рогожском кладбище сроду
не маливались.
Поездки в гости, в театр, на вечера отуманили Лизу с Наташей; ничего подобного
до тех пор они
не видали, было им боязно и тягостно среди нового общества.
Но как ихняя квартира в нанято́м доме-особняке на Земляном валу еще
не была как следует устроена, а именины пришлись в пятницу, значит, стола во всей красе устроить нельзя,
то и решили отложить пир
до Татьянина дня, благо он приходился в скоромный понедельник.
И остался племянник у дяди
до по́лночи, говорил с ним о делах своих и намереньях, разговорился и с сестрицами, хоть ни
той, ни другой ни «ты» сказать, ни «сестрицей» назвать
не осмелился. И хотелось бы и бояться бы, кажется, нечего, да
тех слов
не может он вымолвить; язык-от ровно за порогом оставил.
В Сибири, на Севере и в широких степях заволжских, кто живет за полтораста, за двести верст,
тот ближний сосед, а родство, свойство и кумовство считается там чуть
не до двадцатого колена.
— Цыпленок! — с самодовольствием молвил Федор Меркулыч. — Что ж из
того?.. Всяк человек
до цыплятинки-то охотник!.. Ты
не охотник разве, отче святый?.. А?..
Решили свадьбу сыграть по осени, перед Филипповками; к
тому времени и жених и нареченный его тесть покончат дела, чтобы пировать на свободе да на просторе. А
до тех пор был положен уговор: никому про сватовство
не поминать — поменьше бы толков да пересудов было.
Много красавиц видал
до того, но ни в одной, казалось ему теперь, и тени
не было
той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем милом образе девушки…
— Сказано тебе, какая родня, — сказал Зиновий Алексеич пристававшему Марку Данилычу. — Такой родни
до Москвы
не перевешаешь. А что человек он хороший,
то верно, за
то и люблю его и, сколько смогу, ему порадею.
И долго, чуть
не до самого свету, советовался он с Татьяной Андревной, рассказав ей, что говорил ему Марко Данилыч. Придумать оба
не могли, что бы это значило, и
не давали веры
тому, что сказано было про Веденеева. Обоим Дорониным Дмитрий Петрович очень понравился. Татьяна Андревна находила в нем много сходства с милым, любезным Никитушкой.
Писал он к знакомому царицынскому купцу Володерову, писал, что скоро мимо Царицына из Астрахани пойдет его баржа с тюленем, — такой баржи вовсе у него и
не бывало, —
то и просил остановить ее: дальше вверх
не пускать, потому-де, что от провоза
до Макарья будут одни лишь напрасные издержки.
От слова
до слова вспоминает она добрые слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти —
не давай
тем мыслям в себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького по душе меж собой разговаривали. Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались
до постелей, долго
не спалось ни
тому, ни другому. Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
По большим и малым городам, по фабричным и промысловым селеньям Вели́ка пречиста честно́ и светло празднуется, но там и в заводе нет ни дожинных столов, ни обрядных хороводов, зато к вечеру харчевни да кабаки полнехоньки, а где торжок либо ярманка, там от пьяной гульбы, от зычного крику и несвязных песен — кто во что горазд —
до полуночи гам и содом стоят, далеко́ разносясь по окрестностям.
То праздничанье
не русское.
До ночи просидела Таифа, поджидая возврата Марка Данилыча. Еще хотелось ей поговорить с ним про тесное обстояние Манефиной обители. Знала, что чем больше поплачет,
тем больше возьмет. Но так и ушла,
не дождавшись обительского благодетеля.
Знал он, что и хлопку мало в привозе и что на мыльные заводы тюлений жир больше
не требуется, а отчего ценам упасть
до того, что своих денег на нем
не выручишь, понять
не может.
Долго,
до самой полночи ходил он по комнате, думал и сто раз передумывал насчет тюленя. «Ну что ж, — решил он наконец, — ну по рублю продам, десять тысяч убытку, опричь доставки и других расходов; по восьми гривен продам — двадцать тысяч убытку. Убиваться
не из чего —
не по миру же, в самом деле, пойду!.. Барышу наклад родной брат,
то один,
то другой на тебя поглядит… Бог даст, поправимся, а все-таки надо скорей с тюленем развязаться!..»
Сорок рублей
до того раздобрили почтмейстера, что он ради будущего знакомства пригласил Корнея к себе на квартиру, а так как у него на
ту пору пирог из печки вынули, предложил ему водочки выпить да закусить. Корней
не отказался и, прощаясь с гостеприимным почтмейстером, сунул ему красненькую.
Тот стал было отнекиваться, однако принял…
К Наташе подошел. Как стрелой пронзило его сердце, когда прикоснулся он к нежной, стройной руке ее. Опустила глаза Наташа и замлела вся… Вздохнула Татьяна Андревна, глядя на них… А Наташа?..
Не забыть ей
той минуты
до бела савана,
не забыть ее
до гробовой доски!..
—
До последней капельки. Одна ведь только она была. При ней пошло
не то житье. Известно, ежели некому добрым хозяйством путем распорядиться,
не то что вотчина, царство пропадет. А ее дело девичье. Куда же ей? Опять же и чудит без меры. Ну и пошло все врознь, пошло да и поехало. А вы, смею спросить, тоже из господ будете?
А
до тех пор он нарочно
не смотрел на часы, чтоб как-нибудь затянуть время,
не знать его…
А
до тех пор
не позволю, ни под каким видом
не позволю.
— Ярманка, сударь, место бойкое, недобрых людей в ней довольно, всякого званья народу у Макарья
не перечтешь. Все едут сюда, кто торговать, а кто и воровать… А за нашим хозяином нехорошая привычка водится: деньги да векселя завсегда при себе носит… Долго ль
до греха?.. Подсмотрит какой-нибудь жулик да в недобром месте и оберет дочиста, а
не то и уходит еще, пожалуй… Зачастую у Макарья бывают такие дела. Редкая ярманка без
того проходит.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди
до того дорастут, что
не будет ни кражи, ни прелюбодейства, ни убийств, ни обид, ни лжи, ни клеветы, ни зависти… Одним словом, когда настанет Христово царство. А
до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в руках пошел он вдоль по коридору. Немного
не доходя
до своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но, едва Веденеев занес ногу,
тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Толкнулся на
тот, на другой караван, везде в одно слово: третьего дня началась продажа тюленя́; прежде цен вовсе
не было, а теперь поднялись
до двух рублей шесть гривен.
До тех пор злоба еще никогда
не мутила души ее, никогда еще
не бывало в ней
того внутреннего разлада, что теперь так мучил ее.
До тех пор еще
не подумал он, у кого бы ему пристать в Комарове…
— Что же делать, благодетель? Скука, тоска, дела никакого нет, — молвила мать Ираида. —
До кого ни доведись. Она же
не то чтоб очень молоденькая — двадцать седьмой, никак, весной-то пошел…
— Призовешь ли ты мне Бога во свидетели, что
до самой своей кончины никогда никому
не откроешь
того, что я скажу тебе… По евангельской заповеди еже есть: ей-ей и ни-ни?
— Еще бы
не тосковать!..
До кого ни доведись… При этакой-то жизни? Тут
не то что истосковаться, сбеситься можно, — сердито заворчала Марьюшка. — Хуже тюрьмы!.. Прежде, бывало, хоть на беседы сбегаешь, а теперь и туда след запал… Перепутал всех этот Васька, московский посланник, из-за каких-то там шутов архиереев… Матери ссорятся, грызутся, друг с дружкой
не видаются и нам
не велят. Удавиться — так впору!..
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день
до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о
ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы
не сталось такой беды,
не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Так веселятся в городке, окруженном скитами.
Тот же дух в нем царит, что и в обителях,
те же нравы,
те же преданья,
те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству с
тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней порой чуть
не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там
до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на
том же месте в раздумье стоит… «Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?..» Никакой Филагрии
до той поры он
не знал. Даже имени такого
не слышал, а теперь с ума оно
не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
—
До Комарова? — молвил Тимофей Гордеич. — Ты ведь
не то в прошлом,
не то в позапрошлом году туда ездил с ним?