Неточные совпадения
— Чего тут раздумывать? — нетерпеливо вскликнул Марко Данилыч. — Сама же ты, матушка,
не раз
говорила, что у вас девичья учьбá идет по-хорошему… А у меня только и заботы, чтобы Дуня, как вырастет, была б
не хуже людей… Нет,
уж ты, матушка, речами у меня
не отлынивай, а лучше посоветуй со мной.
—
Не говорите… — с горячностью сказала Дарья Сергевна. — Может, и теперь
уж не знай чего на меня ни плетут!.. А тогда что будет? Пожалейте хоть маленько и меня, Марко Данилыч.
— И обойду, и посмотрю, и на весах прикину и свою, и чужую, — гневно
говорил Смолокуров. — А
уж копейки разбойнику
не спущу… Знаю я вас,
не первый год с вами хоровожусь!.. Только и норовят, бездельники, чтобы как ни на есть хозяину в шапку накласть…
—
Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. —
Говорить даже про него
не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался.
Не поверишь, Зиновий Алексеич, как
не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а с тюленем до самой последней поры придется руки сложивши сидеть. И то половины с рук
не сойдет.
— Постой, погоди! — спешно перебил Смолокуров. — Денек-другой подожди,
не езди к Орошину… Может, я сам тебе это дельце облажу… Дай только сроку… Только
уж наперед тебе
говорю — что тут ни делай, каких штук ни выкидывай — а без убытков
не обойтись. По рублю по двадцати копеек и думать нечего взять.
— Заждались мы тебя! Чуть-чуть
не поплакали. Думали,
не случилось ли
уж чего с тобой, —
говорила она, весело улыбаясь и снимая с отца шубу.
Так
говорил едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «С чего это он так торопится и ни с кем про тюленя
говорить не велит?
Уж нет ли тут какого подвоха?»
— Ох
уж эти мне затеи! —
говорила она. — Ох
уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?..
Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно
уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
Лет
уж двадцать служил тот приказчик ему, и
не то чтобы пальцем трону́ть, обидного слова никогда Смолокуров ему
не говаривал.
— Хоша и силком, а
уж стащу друга поужинать, —
говорил он. — Сердись,
не сердись, по мне, брат, все едино… А на своем
уж беспременно поставлю!.. Как это можно без ужина?.. Помилуйте!
— А ты слушай, что дальше-то со мной было, — продолжал Дмитрий Петрович. — Поехал я домой — хвать, на мосту рогатки, разводят, значит… Пешком было хотел идти —
не пускают. «Один,
говорят, плашкот
уж совсем выведен». Нечего делать, я на перевоз… Насилу докликался князей, пошел к лодке, поскользнулся да по глине, что по масленичной горе, до самой воды прокатился… Оттого и хорош стал, оттого тебя и перепачкал. А знаешь ли что, Никита Сокровенный?..
— Говорить-то все
говорят, что она тут была ни при чем, а я что-то мало веры тому даю…
Не такая девка, чтобы в тако дело
не впутаться. Добра, а
уж такая озорная, такая баламутка, что нигде другой такой
не сыскать, — отвечал на то Сурмин.
— Что ж? — покачав печально головою, сказала Манефа. —
Не раз я тебе
говорила втайне — воли с тебя
не снимаю… Втайне!.. Нет,
не то я хотела сказать — из любви к тебе, какой и понять ты
не можешь, буду, пожалуй, и на разлуку согласна… Иди… Но тогда
уж нам с тобой в здешнем мире
не видеться…
—
Уж мы ли
не угождали ему, мы ли
не были рады ему, а теперь ровно плюнул он на нашу святую обитель! — со слезами
говорила мать Таисея.
— Где же вам помнить, матушка, — весело, радушно и почтительно
говорил Марко Данилыч. — Вас и на свете тогда еще
не было… Сам-от я невеличек еще был, как на волю-то мы выходили, а вот
уж какой старый стал… Дарья Сергевна, да что же это вы, сударыня, сложа руки стоите?.. Что дорогую гостью
не потчуете? Чайку бы, что ли, собрали!
— А ты, земляк, за шутку
не скорби, в обиду
не вдавайся, а ежели
уж очень оскорбился, так прости Христа ради. Вот тебе как перед Богом
говорю: слово молвлено за всяко просто, — заговорил Смолокуров, опасавшийся упустить хорошего Марка Евангелиста. — Так больно хороша икона-то? — спросил он заискивающим голосом у Герасима Силыча.
— Нет
уж, Марко Данилыч, увольте. Никак мне нельзя, недосужно. Дела теперь у меня по горло — к Иванову дню надо в Муром на ярманку поспеть, а я еще
не укладывался, да и к Макарью
уж пора помаленьку сбираться, —
говорил Чубалов…
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой,
говорил Марко Данилыч. — Этак, чего доброго, пожалуй, и покупателей вам
не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще вы с Дмитрием-то Петровичем на свет
не родились, а я
уж давно всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари на ней по всем статьям повелось, что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите,
не пришлось бы вам товар-от у себя на руках оставить.
— Нельзя, нельзя и нельзя, Марко Данилыч. Лучше и
не говорите… Лучше совсем оставим это, — сказал вставая, Меркулов. — Прощайте… Засиделся я у вас, — давно
уж пора кой-куда съездить.
«Надо будет повидать татарина, — подумал Марко Данилыч, укладывая дорогие подарки, купленные для Дуни. — Дорого запросит, собака!.. Хлябин
говорит, меньше тысячи целковых нельзя!.. Шутка сказать!.. На улице
не подымешь!.. Лучше б на эту тысячу еще что-нибудь Дунюшке купить. Ну, да так
уж и быть — пойду искать Махметку».
— Кузнец Вахрамей
говорил в воскресенье, — прибавила Аннушка, — что к нему на кузницу приходил из Фатьянки какой-то тамошний покузнечить, так он, слышь, поминал, что ихняя барыня раньше Покрова в Фатьянку
не будет. А зиму, слышь, здесь будет жить — конопатчиков
уж наняли дом-от конопатить. Хотели было и штукатурить, да время-то
уж поздненько, да к тому ж дом-от еще
не осел.
Старшие, почти
уже подростки, вздумали маленько поспорить,
говорили, что рано еще и спать им
не хочется, но Марфа Михайловна, с доброй кроткой улыбкой любящей матери, строго посмотрела на них и молча пальцем погрозила. С грустным видом дети стали прощаться. А больно хотелось им еще послушать смешных россказней Патапа Максимыча.
— Это слушать им еще
не годится, — скромно улыбаясь, молвила Марфа Михайловна по уходе детей. — Теперь
говорите. Патап Максимыч, из детей мы вышли, а я с Аграфеной Петровной
не красные девушки, ушки золотцо́м у нас
не завещаны, обе были на Божьем суде. А все-таки вы
уж не очень…
— Ехавши сюда, ночевала я в одном селе — забыла, как оно называется. Разговорилась с хозяевами — люди они простые, хорошие. Зашла у нас речь про ваши Луповицы. И они
говорили, правду иль нет, этого я
уж не знаю, будто здешние господа какую-то особую веру в тайне содержат.
У ней,
говорят,
уж не первый год с ним шуры-муры».
— Получила, но после великого собора. А на этом соборе она
уж изменилась, — сказала Марья Ивановна. — Я сидела возле нее и замечала за ней. Нисколько
не было в ней восторга; как ни упрашивали ее —
не пошла на круг. С тех пор и переменилась… Варенька
говорила с ней. Спроси ее.
— Лучше бы вовсе
не знать ей об этих сказаньях, — сквозь зубы проговорил Николай Александрыч. — Таких людей, как она, в вере так
не утверждают, сказанья только смущают их. Но это
уж моя вина, сам я на великом соборе
говорил об Арарате, а перед тем старые сказанья про Данилу Филиппыча да про Ивана Тимофеича Устюгову велел
говорить.
—
Уж вы, пожалуйста, Авдотья Марковна,
не открывайте, о чем мы
говорили. Больше тридцати лет здесь живу, привык… а ежели восстановлю их против себя, мое положение будет самое горькое. Из любви к вам
говорил я, из сожаленья, а
не из чего другого. Богом прошу,
не говорите ничего… А Денисова бойтесь… Пуще всего бойтесь… Это такой враг, каких немного бывает. Смотрите же,
не погубите меня, старика, со всей семьей моей…
— Христос воскресе, племяш!
Уж мы ждали, ждали тебя, я
уж было думал, что ты вовсе
не приедешь, — целуясь с гостем, радостно
говорил Андрей Александрыч.
— Нет,
уж как вы хотите, Герасим Силыч, а скоро я вас отсюда
не выпущу, —
говорил Чапурин. — Завтра, Бог даст, сундук будем вскрывать, посторонний человек при таких делах лишним
не бывает. Так вы
уж, пожалуйста, побудьте здесь. А потом у Авдотьи Марковны и у меня будет до вас просьбица — окажите помощь бедной безродной сиротке.
— Именно оттого, — ответил Самоквасов, — только Фленушку я и
не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она
уж не Фленушка, а мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас,
не помышляйте никогда о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое дело,
не стоит о нем и вспоминать. По правде
говорю, по совести.
Возвивалась голубушка высоко,́ далеко,
Садилася голубушка на бел горюч камень,
Умывалась голубушка водою морскою,
Утиралась голубушка шелковой травою,
Говорила голубушка с холостым парнем:
«
Уж ты, парень, паренек, глупенький твой разумок —
Не по промыслу заводы ты заводишь,
Трех девушек, парень, за один раз любишь:
Перву Машу во Казани
Да Дуняшу в Ярославле,
А душеньку Ульяшеньку в Нижнем городочке;
Купил Маше ленту алу...
Немного времени спустя, когда, по расчету Пантелея, облава приближалась
уже к палатке, ступая тихо и осторожно и
не говоря ни единого слова, один по одному рабочие, до поры до времени остававшиеся в своих избах, стали входить в деревню.
— Полно, Микеша, полно, родной ты мой, — с навернувшимися слезами молвил Патап Максимыч… —
Не поминай! Было время, да
уж нет его, была у меня любимая доченька, в могиле теперь лежит, голубушка…
Не воротишь дней прошлых, Микеша… Полно ты меня сокрушать. Бог все к хорошему в здешнем свете строит, ни коему человеку
не понять благостных путей его. Про него-то что хотел
говорить ты? Про певуна-то нашего, про посланника архиерейского?
Недели полторы тому, как она в бане парилась, а оттуда домой пошла очень
уж налегке да,
говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь, в сугроб попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь, какая она телом нежная,
не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.
— Увидите и
не узнаете прежнюю Фленушку, —
говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она
уж в инокинях. Все под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать
не может. Строга была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь, первая была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая стала; теперь вздумай-ка белица мирскую песню запеть, то́тчас ее под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все у нее ходят, как линь по дну. Ты когда идти к ней сбираешься?
Верно, дело идет большое, до всех добираются,
говорят, что даже самые архимандриты призваны к ответу и лишены своих мест,
не упоминаю
уж о попах, монахах и прочего звания духовных людях.
Как ни звали Дарью Сергевну, сколько ее ни уговаривали,
не поехала из Осиповки,
говоря, что совсем
уж разлучилась со светом и стала чуждою всех его радостей.