Неточные совпадения
— По воскресеньям бы
часы только стояла, а к утрене ходила бы разве только
на большие праздники — а то ее отнюдь не неволить: ребенок еще, — молвил Марко Данилыч.
— Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести
часов не ехали, не трясло, не било, ни дождем не мочило… Ты же все лежала
на диванчике — с чего бы, кажись, головке разболеться?.. Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
На соборной колокольне полно́чь пробило, пробило
час, два… Дуня не спит… Сжавшись под одеялом, лежит она недвижи́мо, боясь потревожить чуткий сон заботливой Дарьи Сергевны… Вспоминает, что видела в тот день. В первый раз еще
на пароходе она ехала, в первый раз и ярманку увидала. Виденное и слышанное одно за другим оживает в ее памяти.
Такие разговоры вели меж собой Марко Данилыч с Самоквасовым
часа два, если не больше. Убрали чай, Дарья Сергевна куда-то вышла, Дуня села в сторонке и принялась вязать шелковый кошелек, изредка вскидывая глаза
на Петра Степаныча. В мужские разговоры девице вступать не след, оттого она и молчала. Петр Степаныч и рад бы словечком перекинуться с ней, да тоже нельзя — не водится.
— Кто сейчас, сию же минуту,
на свое место пойдет, тот
часа через два деньги получит сполна.
Как
на каменну стену надеялись они
на Василья Фадеева и больше не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый
час накатил, стали ребята забавляться: боролись,
на палках тянулись, дрались
на кулачки, а под конец громкую песню запели...
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в душе, угрюмо нахмурив чело, о том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот
часа через два надо будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему: есть ли
на рыбу покупатели?
Со дней Никонова гоненья до дня блаженной кончины Федора Меркулыча у них в дому канонницы
на един
час не переводились, негасимую по усопшим читали, божественные службы правили.
— Постой, погоди, — остановил его Смолокуров. — Завтра явись ко мне за расценочной ведомостью, поутру,
часу в девятом, а теперь сейчас
на баржи… Смотри,
на ярманке не загуляй; отсель прямо
на караван… Да чтобы все у меня было тихо. Понял?
Его поймали, в двадцать четыре
часа осудили и среди двух сторожей вздернули раба Божия
на виселицу.
— Како тут маненько? — возразила Татьяна Андревна. — Погляди
на часы-то. Битых два
часа тебя поджидали, а ему про нас и думушки нет… А еще именинник!.. Постылый ты ж этакой! — с напускной досадой промолвила Татьяна Андревна, отворачиваясь от мужа.
Как родного сына, холила и лелеяла «Микитушку» Татьяна Андревна, за всем у него приглядывала, обо всем печаловалась, каждый день от него допытывалась: где был вчера, что делал, кого видел, ходил ли в субботу в баню, в воскресенье за
часы на Рогожское аль к кому из знакомых в моленну, не оскоромился ль грехом в середу аль в пятницу, не воруют ли у него
на квартире сахар, не подменивают ли в портомойне белье, не надо ль чего заштопать, нет ли прорешки
на шубе аль
на другой одеже какой.
Минул
час обеда, и загремела музыка, по трактирам запели хоры московских песенников родные песни; бешено заголосили и завизжали цыгане,
на разные лады повели заморские песни шведки, тирольки и разодетые в пух и прах арфистки, щедро рассыпая заманчивые улыбки каждому «гостю», особенно восточным человекам.
Тут, батюшка Марко Данилыч, и не с таким здоровьем, как матушкино, до смертного
часа недолго, а она ведь у нас
на Пасхе-то все едино, что из мертвых восстала…
Кончая брань, вздыхал он глубоко и вполголоса Богу жалобился, набожно приговаривая: «Ох, Господи, Царю Небесный, прости наши великие согрешения!..» А чуть что не по нем — зарычит, аки зверь, обругает
на чем свет стоит, а найдет недобрый
час — и тычком наградит.
Часа через два Корней Евстигнеев отправился.
На пароходе вел себя важно, говорил отважно. Умел он себя показать
на народе.
«Очень любил меня Брайтон, — думает Никита Федорыч, — даря
часы, сказал он мне: «С ними проникнете туда, куда немногие проникают»…» Долго спустя после отъезда его
на родину, надо было Меркулову по одному порученью
часы купить.
Всегда думал он, что, как скоро у него тех
часов не станет, беды и напасти найдут
на него…
Едва перевел дух, сел он
на тротуарную надолбу и стал раздумывать о покраденных
часах.
После, долго после того, как Брайтон подарил ему эти
часы, один магистр-протопоп сказал ему, что писано
на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос», что в этой надписи таится великий смысл и что по-русски она значит: «до скончания века», а треугольник с кольцом — знак масонов…
Глядь,
на ночном столике
часы…
Появленье
часов на столике объяснялось очень просто: воротясь в первый раз в номер, Меркулов бессознательно снял их и положил у постели, а потом и забыл.
И
час, и два сидит
на крыльце приказчик Дмитрия Петровича… Пусто
на ярманке, ни езды, ни ходу, все стихло, угомонилось. Ни
на площади, ни по соседним улицам, ни по берегу Обводного канала ни души, опричь одних караульных.
На горах городской стороны раздался в это время звон с пятидесяти колоколен — обедня значит, девять
часов.
Посмотрел Василий Петрович
на старинные серебряные, луковицей,
часы, что висели у него
на перекинутой через шею голубой бисерной цепочке.
Верны — и
на них девять
часов.
— Не отрекусь от слова, по уговору отдам, по той цене, что сегодня будет, — ответил Меркулов. — Мы вот как сделаем, Василий Петрович. Ужо
часа в три будьте дома, я зайду за вами, и вместе поедем
на биржу. Там узнаем настоящую цену, там, пожалуй, и условие напишем.
— Да… сегодня… то бишь вчера… Перед вечером —
часов этак в семь, должно быть, — рассеянно и как-то невпопад говорил Меркулов, то взглядывая
на Лизу, то, видимо, избегая ее огорченных взоров.
Икону ли написать, поветшалую ли поновить, кацею аль другую медную вещь спаять, книгу переплесть, стенные
часы починить, а по надобности и новые собрать, самовар вылудить, стекла вставить, резьбу по дереву вырезать и даже позолотить ее, постолярничать, башмаки, коты, черевики поправить —
на все горазды были и сам Ермил, и сыновья его.
Стоял в ней столярный станок, возле него с одной стороны стол со слесарными снарядами, с другой — столярный верстак; в углу, у окна кожей обитый полок для чинки и сборки
часов, к печи приставлен небольшой горн с раздувальным мехом для плавки, литья, паянья и для полуды; у другого окна стоят
на свету два пристолья для резьбы и золоченья, а по полкам расставлены заготовленные иконы и разная утварь, дожидавшая очереди для починки или переделки.
— Един Бог властен в животе и смерти, — молвила
на то Манефа. — Без его воли влас с головы не падет… Премудро сокрыл он день и
час кончины нашей. Как же ты говоришь, что следом за мной отойдешь? Опричь Бога, о том никто не ведает.
— Опять келейную хочешь красть, — усмехнулся Федор ямщик. — Что же? В добрый
час… Расхорошее дело! Со всяким удовольствием послужим
на том.
Заберется, бывало, Гаранька
на чердак и зимним временем, плотно прижавшись к чуть теплой трубе, сидит по нескольку
часов над каким-нибудь «Цветником» либо «Прологом», а по воскресеньям и понедельникам уходил в не совсем еще остывшую после субботней топки баню и там до поздних сумерек просиживал над книгой.
Так еще в пустынном лесу
на глинистых берегах Оки по целым
часам рассуждал Герасим, но, сколько ни думал, ответа
на свои пытливые вопросы он не находил…
И с того
часа он ровно переродился, стало у него
на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого лучшего» выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться.
На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть
на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого
час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
И ежели который человек, ведением или неведением, волей или неволей, хотя перстом единым прикасался к кряковистому дубу или омывался водой из Поганого ключа, тем же
часом распалялся он
на греховную страсть, и оттого много скверны творилось в долине и в рощах, ее окружавших.
И смотреть ни
на кого не хочет: придет
на поварню басурманский вельможа да подвернется ей не в добрый
час, Матрена Васильевна, много не говоря, хвать его скалкой по лбу да
на придачу еще обругает.
На другой день начались Дунины сборы. Не осушая глаз, больше всех хлопотала угрюмая Дарья Сергевна, а ночью по целым
часам стояла перед иконами и клала поклоны за поклонами, горячо молясь, сохранил бы Господь рабу свою, девицу Евдокию, ото всяких козней и наветов вражиих.
И через
час Пахом
на рыженькой кобылке ехал уж возвещать Божьим людям радость великую — собирались бы они в Луповицы в сионскую горницу, собирались бы со страхом и трепетом поработать в тайне Господу, узреть свет правды его, приять духа небесного, исповедать веру истинную, проникнуть в тайну сокровенную, поклониться духом Господу и воспеть духу и агнцу песню новую.
С
час времени беседовал Фуркасов с Пахомом, наконец они расстались. Резвая кобылка с конюшни Луповицких быстро побежала в соседнее село Порошино. Там
на поповке, возле кладбища, стояла ветхая избенка дьякона Мемнона Панфилова Ляпидариева. Возле нее остановился Пахом Петрович.
С детства нападала
на него черная немочь: по
часу и по два бьется, бывало, бедный, лежа
на земле без памяти, корчит его и коробит, руки-ноги сводит судорогами.
— Полно, полно, — потягиваясь и зевая
на постели, говорила Варенька. — Пора вставать. Который
час?
Обещаюсь я тебе, Господи,
на всякий день и
на всякий
час удаляться от мира и всей суеты его и всего разврата его.
Ежели какую, хоша самую малую, обиду от кого получила, отпиши без замедления
на мое имя в Саратов, в гостиницу Голубову, а я тем же
часом сряжусь и приеду, и тогда обидчик милосердия и ожидать не моги.
Конечно — не уганешь, где упадешь, где потонешь,
на всяк
час ума не напасешься, а все-таки обидно…
С каждым
часом буря лютует пуще и пуще,
на лесных пристанях разбивает плоты унженские и немдинские и по широкому волжскому лону разносит толстые бревна.
— Делать нечего, Васильюшка, поедем
на село, — сказала Дарья Сергевна. — Должно быть, они еще не приезжали.
На селе узнаем. Да вряд ли приехать Марье Ивановне: во всем ее дому темнехонько, а время еще не позднее — всего только семь
часов, восьмой.
И рвет и мечет,
на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался
на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то
на того, то
на другого кидается с бранью, с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно в один голос: «Расчет давай, одного
часа не хотим работать у облая».
После того через четверть
часа Патап Максимыч с глазу
на глаз беседовал с Васильем Фадеевым.