Неточные совпадения
Молча слушала Дарья Сергевна трещавшую, как заведенное колесо, мастерицу. Жалко ей стало голодавших Шигиных, а больше всего бойкого, способного
на ученье Федюшку. Вынула из сундука бумажный плат и
денег полтину. Подавая их мастерице, молвила...
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́,
денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни
на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет
на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Навезет, бывало, он Дуне всяких гостинцев, а как побольше выросла, целыми кусками ситцев, холстинок, платков, синих кумачей
на сарафаны, и все это Дуня, бывало, ото всех потихоньку, раздаст по обителям и «сиротам», да кроме того, самым бедным из них выпросит
денег у отца
на раздачу…
— Как-нибудь да поделим, — молвил Петр Степаныч. — Я и
на то, пожалуй, буду согласен, чтоб
деньгами за свою часть в заводах получить… Новы бы тогда построил…
— С порядочным, — кивнув вбок головой, слегка наморщив верхнюю губу, сказал Смолокуров. — По тамошним местам он будет из первых. До Сапожниковых далеко, а
деньги тоже водятся. Это как-то они, человек с десяток, складчи́ну было сделали да
на складочны
деньги стеариновый завод завели. Не пошло. Одни только пустые затеи. Другие-то, что с Зиновьем Алексеичем в до́лях были, хошь кошель через плечо вешай, а он ничего, ровно блоха его укусила.
Четвертый день, как они поставили баржи в пристани как следует, но, несмотря
на мольбы, просьбы, крики, брань и ругань, не могут получить заслуженных
денег от Василья Фадеева.
— Кто сейчас, сию же минуту,
на свое место пойдет, тот часа через два
деньги получит сполна.
А кто по местам пойдет, для тех сию минуту за
деньгами поеду — при мне нет, а что есть у Василья Фадеева, того
на всех не хватит.
Первые, кто
на свои места пойдут, тем до моего возврата Василий Фадеев
деньги выдаст и пачпорты…
— Возьми ты их себе, Василий Фадеич, эти самые
деньги… Поступаюсь ими, пачпорт только выдай — я бы котомку
на плечи да айда домой. Ну вас тут и с караваном-то!..
— Помилосердуй, Василий Фадеич, — слезно молил он, стоя
на пороге у притолоки. — Плат бумажный дам
на придачу. Больше, ей-Богу, нет у меня ничего… И рад бы что дать, да нечего, родной… При случае встретились бы где, угостил бы я тебя и деньжонок аль чего-нибудь еще дал бы… Мне бы только
на волю-то выйти, тотчас раздобудусь
деньгами. У меня тут купцы знакомые
на ярманке есть, седни же найду работу… Не оставь, Василий Фадеич, Христом Богом прошу тебя.
— Пес с ними! Пущай анафема Маркушка ими подавится, — молвил Сидор. — Денег-то за ним не сполна шесть целковых осталось, а как засадят недели
на две, так по четыре только гривенника поденщину считай, значит, пять рублей шесть гривен. Один гривенник убытку понесу. Так нешто спина гривенника-то не стоит.
Зашумели рабочие, у кого много забрано
денег, те кричат, что по два целковых будет накладно, другие
на том стоят, что можно и больше двух целковых приказчику дать, ежели станет требовать.
— Нисколько мы не умничаем, господин купец, — продолжал нести свое извозчик. — А ежели нашему брату до всех до этих ваших делов доходить вплотную, где то́ есть каждый из вас чаи распивает аль обедает, так этого нам уж никак невозможно. Наше дело — сказал седок ехать куда, вези и
деньги по такцыи получай. А ежели хозяин добрый, он тебе беспременно и посверх такцыи
на чаек прибавит. Наше дело все в том только и заключается.
Горемыке-бурлáку как
деньгу на черный день заработать?
Нашлись и такие, что образ со стены снимали, заверяя, что Доронин попал в полон к трухменцам, продан был в Хиву и там, будучи в приближении у царя, опоил его сонным зельем, обокрал казначейство и с басурманскими
деньгами на Русь вышел…
А медные екатерининские
деньги не теперешним были чета; из пуда меди только
на шестнадцать рублей ассигнациями их выбивали.
Наутро беглый поп, что жил в Вольске при богатой часовне, строенья знаменитого откупщика Злобина, отпел Доронину канон за единоумершую и за то хорошие
деньги получил
на негасимую свечу и годовое чтение псалтыря по покойнице.
Устроив душу жены, в тот же день Доронин уехал к Макарью, там выгодно продал товары, разменял басурманские
деньги на русские и воротился в Вольск с крупным наличным капиталом.
Схоронивши мать, Зиновий Алексеич переселился в Вольск. Выстроил там лучший дом в городе, разубрал его, разукрасил,
денег не жалея, лишь бы отделать все в «наилучшем виде», лишь бы каждому кидалось в глаза его убранство, лишь бы всяк, кто мимо дома ни шел, ни ехал, — все бы время
на него любовался и, уехавши, молвил бы сам про себя: «Сумел поставить хоромы Зиновий Алексеич!»
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, — стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего
на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг
на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель
деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не было, а вдруг стало по двадцати тысяч.
—
На то кредит… Без кредиту шагу нельзя ступить,
на нем вся коммерция зиждется…
Деньги что?
Деньги что вода в плесу — один год мелко, а в другой дна не достанешь, омут. Как вода с места
на место переливается, так и
деньги —
на то коммерция! Конечно, тут самое главное дело: «не зевай»… Умей, значит, работáть, умей и концы хоронить.
— Да могло ль прийти в голову, что вы эдак
деньгами швырять станете? Ведь за все зá это
на плохой конец ста полтора либо два надо было заплатить!.. Ежели б мы с Зиновеем Алексеичем знали это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
Деньгами подавали редко, но иной раз какой-нибудь богатей раскошелится и пошлет
на Христов корабль ставешок медных грошей да копеек, молили бы Бога о спасенье души его.
Хворает ли кто у него, трусит ли он затеянного не больно надежного дела — непременно пошлет
деньги на каждый Христов кораблик, когда плывет он мимо его жилища.
Знал он, что и хлопку мало в привозе и что
на мыльные заводы тюлений жир больше не требуется, а отчего ценам упасть до того, что своих
денег на нем не выручишь, понять не может.
— Знаешь ты с редькой десять! — вскинулся
на него Корней. — Врать, что ли, я тебе стану? Нанимал, что ли, ты меня врать-то?.. За вранье-то ведь никакой дурак
денег не даст… Коли есть лишние, подавай — скажу, пожалуй, что пуд по пяти рублев продавали…
— Цен еще не обнаружилось, — преспокойно ответил Марко Данилыч, уписывая за обе щеки поросенка под хреном и сметаной. — Надо полагать, маленько поднимутся. Теперь могу тебе рубль восемь гривен дать… Пожалуй, еще гривенку накину.
Денег половину сейчас
на стол, останная к Рождеству. По рукам, что ли?
— Идет, — радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же,
на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь, — ей-Богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным словом вот перед самим Господом Богом.
Деньги бы все сполна сейчас же
на стол…
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них
на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч,
на этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за какие
деньги такой не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
— Надейся, тезка, надейся. Молод еще, Бог даст и до
денег доживешь. Дождешься времени, и к тебе
на двор солнышко взойдет, — сказал Василий Петрович.
И, не слушая Меркулова, пошел вон из номера. Исходил он все коридоры, перебудил много народа, но, чего искал, того не достал. И бранился с половыми, и лаской говорил им, и
денег давал — ничего не мог поделать. Вспомнил, что в номере у него едва початая бутылка рейнвейна. И то хорошо,
на безрыбье и рак рыба.
И там весь торг
на обмане стоит, — где
деньги замешались, там правды не жди…
— Напрасно, — с недовольным видом сказал Морковников. — Право, напрасно. Лучше бы теперь покончить. Я бы, пожалуй, все
деньги сейчас же
на стол положил.
Муженек-от ее присылал сюда, чтобы домик-от Марьи Гавриловны
на своз продать али чтоб матушка Манефа
деньги за него уплатила…
— Говорят, сборы какие-то были у Макарья
на ярманке. Сбирали, слышь,
на какое-то никонианское училище, — строго и властно говорила Манефа. — Детским приютом, что ли, зовут. И кто, сказывали мне, больше
денег дает, тому больше и почестей мирских. Медали, слышь, раздают… А ты, друг, и поревновал прелестной славе мира… Сказывали мне… Много ль пожертвовал
на нечестие?
— Сто целковых!
Деньги порядочные! — молвила Манефа. — И
на другое
на что можно б было их пожертвовать.
На полезное душе,
на доброе, благочестивое дело… А тебе медали захотелось?
— По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили, что ежели б
на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь
на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам,
на то: «
Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
С первого же слова узнав, что покупает он товар
на чистые
деньги, Тимофей Гордеич Самоквасов посмотрел
на Дмитрия Петровича ласково и дружелюбно, отложил расчеты и попросил гостя наверх в палатку пожаловать.
— Так-с, — протянул Самоквасов. — Расплатится он! Как же!.. Держите карман шире!..
На гулянки бы только ему, по трaктирам да в непотребных местах отличаться!.. А долги платить — дело не его…
На беспутное что-нибудь и деньги-то у вас, поди, займовал?
Рассчитывая так, мужики с радостью продавали Чубалову бычков, брали
деньги хоть и небольшие, да все-таки годились они, коли не
на соль, не
на деготь, так хоть
на выпивку.
Не поедет он, как иной неумелый,
на авось да наобум,
деньги и время даром терять.
И все продавали за бесценок, отдавали почти задаром, обзавестись бы только поскорей
на вырученные
деньги игрушками новой роскоши.
Герасим отказался, но
на четвертуху
денег дал.
Не до старосты было тогда Герасиму, не до мирской копейки; ни слова не молвя, дал
денег на другое ведро и попросил старосту мир-народ угостить.
Староста дачей
денег остался доволен, а потом начал из кожи лезть, упрашивая обоих Чубаловых, ровно Бог знает о какой милости, чтоб и они шли
на лужок у кабака с миром вместе винца испить.
Составился вокруг порожнего ведерка сход, и
на том сходе решено было завтра же ехать старосте в волость, объявить там о добровольной явке из бегов пропадавшего без вести крестьянина Герасима Чубалова, внести его в списки и затем взыскать с него переплаченные обществом за него и за семейство его подати и повинности, а по взыскании тех
денег пропить их, не откладывая, в первое же после того взыска воскресенье.
— Опростала бы ты мне, Филиппьевна, посудинку-то. Пора уж, матка, домой мне идти. Мужики, поди,
на лужайке гуляют, может, им что-нибудь и потребуется. Перецеди-ка квасок-от, моя милая, опростай жбан-от… Это я тебе, сударыня, кваску-то от своего усердия, а не то чтобы за
деньги… Да и ягодки-то пересыпала бы, сударыня, найдется, чай, во что пересыпать-то, я возьму; это ведь моя Анютка ради вашего гостя ягодок набрала.
Взяла
деньги Пелагея, медленно отошла к бабьему куту и, выдвинув из-под лавки укладку, положила туда
деньги.
На глазах опять слезы у ней показались, а Абрам стоял перед братом, ровно не в себе — вымолвить слова не может.
Торговать опекун
на эти
деньги стал и всем говорил, что желает умножить именье сродницы до ее совершенных годов.