Неточные совпадения
Охоч до отхожих работ нагорный крестьянин, он не степняк-домосед, что
век свой
на месте сидит, словно мед киснет, и, опричь соседнего базара да разве еще своего уездного города, нигде не бывает.
— По нынешним обстоятельствам нашему брату чем ни торгуй, без Питера невозможно, — ответил Никита Федорыч. — Ежели дома
на Волге
век свой сидеть, не то чтобы нажить что-нибудь, а и то, что после батюшки покойника осталось, не увидишь, как все уплывет.
Даже тот, кто
на свадьбе в поезжанах был,
век свой новобрачным кумом, а их родителям сватом причитается.
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если бы жил он по-хорошему-то, много бы лучше для него было. Без людей и ему
века не изжить, а что толку, как люди тебе
на грош не верят и всячески норовят от тебя подальше.
Тихо, мирно пообедали и весело провели остаток дня. Сбирались было ехать
на ярманку, но небо стало заволакивать, и свежий ветер потянул. Волга заволновалась, по оконным стеклам застучали крупные капли дождя. Остались, и рад был тому Дмитрий Петрович. Так легко, так отрадно было ему.
Век бы гостить у Дорониных.
После, долго после того, как Брайтон подарил ему эти часы, один магистр-протопоп сказал ему, что писано
на них по-гречески: «éос тис синтелиас ту эо́нос», что в этой надписи таится великий смысл и что по-русски она значит: «до скончания
века», а треугольник с кольцом — знак масонов…
Станет
на что
век доживать…
Все ворота затворены, иные даже заперты, а
на притолоке у каждых почти прибит
на белой бумажке медный крест, и, кроме того, записочка с полууставною надписью: «Христос с нами уставися, той же вчера и днесь и во
веки веков.
— Известно что, — ухмыльнулся Васютка. — Соловьев по ночам вместе слушают-с, по грибы да по ягоды по лесочкам похаживают. Были у них ахи, были и махи, надо полагать, всего бывало.
На эти дела в скитах оченно просто. Житье там разлюли-малина,
век бы оттоле не вышел.
— Ан нет, — возразил дрождник. — Не Господом сотворен, а бесом вырощен,
на погубу душам христианским и
на вечную им муку. Такожде и табак, такожде губина, сиречь картофель, и чай, и кофей — все это не Божье, а сатанино творение либо ангелов его. И дрожди хмелевые от него же, от врага Божия, потому, ядый хлеб
на дрождях, плоти антихристовой приобщается, с ним же и пребудет во
веки… Так-то, молодец!
Распаляем бесами, искони
века сего прю со иноки ведущими и
на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам
на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать лет правления в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна
на соблазн православных чинить не отваживался…
Одному из них, какому-то и телом, и умом жиденькому баричу, ни слова по-русски не знавшему, тщедушный свой
век где-то
на теплых водах в чужих краях изживавшему, доставались и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
Нельзя так, Митенька, нельзя, мой возлюбленный, ежели хочешь нескончаемые
веки предстоять агнцу, пребывать
на великой его брачной вечери и воспевать Господу аллилуию спасения, славу, честь и силу.
Ай у нас
на Дону
Сам Спаситель во дому.
Со ангелами, со архангелами,
С серафимами, с херувимами
И со всей-то силой небесною…
Эка милость, благодать,
Стала духом обладать!..
Богу слава и держава
Во́
веки веков. Аминь.
— Тайна, от
веков сокровенная, избрáнным только открыта, — строгим, не допускающим противоречия голосом, садясь
на диван, проговорила Варенька. — Тайну от
веков и родов сокровенную, ныне же одним святым только открытую, которым восхотел Бог показать, сколь велико богатство славы его, сокрытое от язычников в тайне сей. Поняла?
— Погубят ее! С толку собьют, сердечную!.. Ее ли дело с господами водиться? Не пристанет она к ним, никогда с ними не сравняется… Глядят свысока
на нее: ты, дескать, глу́па ворона, залетела в высоки хоромы. А есть господа молодые — тут до греха недалеко… Им нипочем, а ей
век горевать.
— Экой грозный какой! — шутливо усмехаясь, молвил Марко Данилыч. — А ты полно-ка, Махметушка, скрытничать, я ведь, слава Богу, не вашего закона. По мне, цари вашей веры хоть все до единого передохни либо перетопись в вине аль в ином хмельном пойле. Нам это не обидно. Стало быть, умный ты человек — со мной можно тебе обо всем калякать по правде и по истине… Понял, Махметка?.. А уж я бы тебя такой вишневкой наградил, что
век бы стал хорошим словом меня поминать. Да на-ка вот, попробуй…
А у самой
на уме: «А ну, как помрет, прощай тогда и рыбка, и мучка, и дровишки… Хоша и непутный и самый непостоянный человек, а все-таки продли ему
веку, Господи!»
— Что туман нá поле, так сынку твоему помоленному, покрещенному счастье-талан
на весь
век его! Дай тебе Бог сынка воспоить, воскормить,
на коня посадить! Кушай за здоровье сынка, свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки — жить бы сынку твоему
на белом свете подольше, смолоду отца с матерью радовать,
на покон жизни поить-кормить, а помрете когда — поминки творить!
Съели кашу и, не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли в задние горницы, а мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за все и про все, чтобы умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему
веку на сто годов, чтоб во всю жизнь было у него столько добра в дому́, сколько в Москве
на торгу́, был бы
на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него в руках.
— Земля холодная, неродимая, к тому ж все лето туманы стоят да холодные росы падают.
На что яблоки, и те не родятся. Не раз пытался я того, другого развести, денег не жалел, а не добился ни до чего. Вот ваши места так истинно благодать Господня. Чего только нет? Ехал я сюда
на пароходе, глядел
на ваши береговые горы: все-то вишенье, все-то яблони да разные ягодные кусты. А у нас весь свой
век просиди в лесах да не побывай
на горах, ни за что не поймешь, какова
на земле Божья благодать бывает.
Как тростинка, надломился, оторвались от него каменные скалы и вечные льды, что спокон
века лежат
на вершине его.
— Не мы решили, суд порешил, — сказал Самоквасов. — Я получил свое, хоть не без хлопот — надо было выручать присужденное наследство. И надоела же мне эта Казань после этого, хоть и родина, а
век бы не видать ее. Сюда
на житье переехал, здесь хочу устроиться.
— Сам понимаю это, — отвечал Самоквасов. — Да ведь невест
на базаре не продают, а где ее, хорошую-то, сыщешь? Девушки ведь все ангелы Божьи, откуда же злые жены берутся? Жену выбирать — что жеребей метать, — какая попадется. Хорош жеребей вынется —
век проживешь в веселье и радости, плохой вынется — пожалуй,
на другой же день после свадьбы придется от жены давиться либо топиться.
— А к какому шайтану уедешь? — возразил Патап Максимыч. — Сам же говоришь, что деваться тебе некуда.
Век тебе
на моей шее сидеть, другого места во всем свете нет для тебя. Живи с женой, терпи, а к девкам
на посиделки и думать не смей ходить. Не то вспорю. Вот перед истинным Богом говорю тебе, что вспорю беспременно. Помни это, из головы не выкидывай.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В
веках поднять могла. Поэта, // Быть может,
на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Герои наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и положив ее почти
на самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим
век свой под судом, нажившим себе и детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368!» — «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильницы!» Иногда голос более величавый, без сомнения одного из начальников, раздавался повелительно: «
На, перепиши! а не то снимут сапоги и просидишь ты у меня шесть суток не евши».
Где же тот, кто бы
на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить
на высокую жизнь русского человека? Какими словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но
веки проходят за
веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается
на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.
Кто был то, что называют тюрюк, то есть человек, которого нужно было подымать пинком
на что-нибудь; кто был просто байбак, лежавший, как говорится, весь
век на боку, которого даже напрасно было подымать: не встанет ни в каком случае.
— Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала
на его ресницах, — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели в нынешнем
веке!..