Неточные совпадения
— Оно каждому как по его рассужденью, — уклончиво ответил Дмитрий Петрович. — Впрочем, и то
сказать, театр не убежит, побывать в нем завсегда будет
можно.
— Двести лет назад
можно было в кабалу отдавать, а теперь нельзя, —
сказал Дмитрий Петрович. — Господень закон только вечен, а людские законы временные, потому они и меняются.
— Как
можно забыть, родная! А для памяти запиши-ка лучше на бумажке, как ваша-то гостиница прозывается, —
сказала Таифа.
Прочел Зиновий Алексеич и думает: «Так это ты, Марко Данилыч, вокруг нас ручки погреть хотел… Ай да приятель!.. Хорош!..
Можно на тебя положиться!.. Нечего
сказать!»
— На радостях, Татьяна Андревна, ей-Богу, на радостях, —
сказал Дмитрий Петрович и, если бы
можно было, козлом проскакал бы по комнате.
— Это ты шалишь-мамонишь. Подадут, так станешь есть… Как это
можно без ужина?.. Помилосердуй, ради Господа! — И, обращаясь к половому,
сказал: — Шампанского в ледок поставь да мадерки бутылочку давай сюда, самой наилучшей. Слышишь?
— Встала матушка,
можно теперь к ней, —
сказала она.
—
Можно будет подобрать,
можно, —
сказал Чубалов. — На этот счет будьте благонадежны.
— Как же
можно забыть? Помилуйте! Не бесчувственный же я какой, не деревянный. Могу ли забыть, как вы меня выручили? —
сказал Чубалов. — По гроб жизни моей не забуду.
— И так
можно, —
сказал Марко Данилыч, кладя перо на прилавок. — Я, брат, человек сговорчивый, на все согласен, не то что ты, — измучил меня торговавшись. Копейки одной не хотел уступить!.. Эх, ты!.. Совесть-то где у тебя? Забыл, видно, что мы с тобою земляки и соседи, — прибавил он…
Оттого и глуп хохол, а все-таки пальца ему в рот не клади, вороны глупей, зато черта хитрей, поверить ему
можно только с опаской: соврать не соврет, да и правды не
скажет, а сам упрям, как бык али черт карамышевский.
— Место точно что красота, на редкость,
можно даже
сказать, — молвил Марко Данилыч. — Да расходов-то лишних много с тем местом будет.
— Ежели
можно будет исполнить ваше желанье, всегда готова, —
сказала Марья Ивановна. — Только я, право, не знаю.
— Ваше дело, барышня, дворянское. У вас девицам
можно замуж не выходить, а у нас по купечеству — зазор, не годится, —
сказал Марко Данилыч. — Опять же хоша вы после батюшки и в малолетстве остались, однако же у вас были дяденька с тетенькой и другие сродники. А Дунюшка моя одна, как перстик. Опричь Дарьи Сергевны, нет никого у ней.
— Поговорю, надо поговорить. В самом деле, так не годится… Как
можно Бога забывать!.. — ходя взад и вперед, говорил Марко Данилыч. — Сегодня же поговорю… напрасно прежде не
сказали… Молода еще… И надо поначалить, надо.
— Дай Господи такую подвижницу, подай истинный свет и новую силу в слове ее, — сложив руки, набожно
сказал Николай Александрыч. — Ежели так,
можно будет ее допустить на собрание, и если готова принять «благодать», то
можно и «привод» сделать… Только ведь она у отца живет… Помнится мне, говорила ты, Машенька, что он раскольничает, и совсем плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
— Как же это
можно плясать на молитве? —
сказала совсем изумленная Дуня. — Ведь это грех… Подумать так страшно…
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же
можно из дядина дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися на глазах слезами,
сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись, поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
— Что ж? Это
можно, —
сказала Варвара Петровна. — Оставайся в самом деле, Лукерьюшка.
— Отчего же не
можно! Теперь к нему
можно, —
сказал келейник. — Обожди минуточку — доложу. От господ али сам по себе?
— Конечно, дело такое, что колется, —
сказал отец Израиль. — Страшливо… Однако ж и то надо к предмету взять, что нельзя не уважить Марью Ивановну — она ведь наша истая благодетельница. Как по-твоему, отец казначей,
можно ль ей не уважить?
— А ведь Онисим-от Самойлыч
сказал правду, — помолчав несколько, молвил Сусалин. — Ежели бы, значит, весь товар был в наших руках, барышей столько бы пришлось, что и вздумать нельзя. Ежели друг дружку не подсиживать, рубль на рубль получить
можно. Потому все цены будут в наших руках… Что захотим, то и возьмем.
— Ладно-с, оченно даже хорошо-с.
Можно и векселя взять, —
сказал Белянкин. — Да дело-то, Степан Федорыч, завтра ранним утром надо покончить. Когда ж векселя-то писать? Ночью ни один маклер не засвидетельствует… А после давешнего разговора с Лебякиным да с Колодкиным они завтра же пойдут умасливать доронинских зятьев, чтоб поверили им на неделю там, что ли… Верно знаю о том, сам своими ушами вечор слышал, как они сговаривались.
— Нашу тайну через три либо четыре дня на фонарных столбах
можно будет всякому читать… А вам, пожалуй, сию ж минуту открою ее. Вот она, —
сказал Меркулов, подавая Марку Данилычу приготовленное к печати объявление о ценах. — Извольте читать.
— Как же
можно, сударыня? Без того нельзя. Мы ведь тоже люди крещеные, свят закон памятуем: «Сущего в пути напой, накорми, без хлеба, без соли и́з дома своего не отпусти», —
сказала Аграфена.
— Вы уж и невесть чего нагородите, — выходя из комнаты, сумрачно и досадливо
сказал Марко Данилыч и крепко хлопнул за собой дверью. А сам решил как
можно скорей ехать за Дуней.
— Ты вчера изнемог, Егорушка, и не мог всего договорить, —
сказал Николай Александрыч. —
Скажи теперь, что говорил ты про иерусалимского старца, в самом ли деле так было, как ты рассказывал, или это вроде сказаний про Данила Филиппыча да Ивана Тимофеича? Были ли сказанному тобой послухи и очевидцы, и что они за люди, и
можно ли на слово верить им?
— Что головой-то мотаешь, — досадливо
сказал Патап Максимыч. — Разве не знаешь, что теперь он совсем не тот, каким прежде был?… Отвечаю за него, как за самого себя, — вот тебе и весь мой сказ. Не беспокойтесь, Авдотья Марковна, останетесь довольны. Он у вас был бы при доме, и на Унжу его
можно бы было послать приискивать лесных покупателей.
А сам думает: «Положили бы целковых сотнягу на месяц, куда бы ни шло,
можно бы было решиться. Тогда ежели где и редкостное выпадет,
можно послать Иванушку, он наторел и по книгам, и по иконной части, и по редкостным вещам. Удатливая головушка! Хорошо, ежели бы столько положили. Да не дадут. Шутка
сказать, тысяча двести целковых на год… Не дадут — это все одно мое рассужденье».
— Надо хорошенько будет попросить Герасима Силыча, —
сказал Патап Максимыч. — Он за всем присмотрит. Да вот еще что думаю — для чего вам оставаться в здешнем городе, не лучше ль в ином месте устроиться домком? Из близких у вас здесь ведь нет никого. Ни единого человека нет, кого бы
можно было пожалеть, с кем бы прощаться было тяжело.
— Конечно,
можно, —
сказала Дарья Сергевна. — Да с домом-то как же расстаться? Дунюшка родилась ведь в нем, в нем и выросла, и радости в нем видела, и горя пришлось дождаться… Тяжело ей будет, Патап Максимыч, с родительским домком расставаться, ой как тяжело.
— Ну вот и прекрасно, вот мы и устроим, как только
можно лучше, — целуя Дуню, припавшую головкой к его плечу,
сказал глубоко тронутый Патап Максимыч.
— Тут в том главное дело, что совсем должна стать моя торговлишка, и в разъезды за стариной ездить мне не удастся, —
сказал Чубалов. — Конечно, Иванушку бы
можно посылать, да все уж это не то, как я сам. Да он же в дальних отлучках без меня и не бывал никогда. Парень молодой, иной раз может и прошибиться.
— Ты с ней, тятенька, покуда об этом не говори, —
сказала Аграфена Петровна. — Не вдруг, значит, начинай. Она такая ведь пугливая да робкая. Нельзя покамест с ней много говорить насчет этого.
Скажу тебе, когда
можно будет.
— Как это
можно отпускать под венец невесту от Сергея Андреича? —
сказала она. — Конечно, дом у него большой, а все-таки всем нам не поместиться. Смекни-ка, сколько на свадьбу-то наедет гостей. Стесним только Сергея Андреича.
— Тебе-то, Дунюшка, от перемены в жизни тяготы не будет, —
сказал, улыбаясь, Патап Максимыч. — Да что ж ты все молчишь, что не поделишься со мной своей радостью?
Можно, что ли, поздравить тебя с женихом?..
—
Можно ли мне попросить тебя насчет его, Патап Максимыч? —
сказал он вполголоса.
— Да уж я постараюсь, чтобы пустяками-то он не занимался, —
сказал Никифор Захарыч. — Доброго слова он завсегда послушается, а бранью да насмешками… только пуще его раздражишь. Узнал я его хорошо, и сдается мне, что
можно исправить его и приспособить ко всякому делу.