Неточные совпадения
Поварчивала
мать Манефа на Смолокурова, зачем, дескать, столь дорогие вещи закупаешь, но Марко Данилыч
отвечал: «Нельзя же Дуню кой-как устроить, всем ведомы мои достатки, все знают, что она у меня одна-единственная дочь, недобрые, позорные слухи могут разнестись про меня по купечеству, ежель на дочь поскуплюсь я.
— Один всего только и есть, —
ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена…
Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
— Комаровскую. Казначея у
матери Манефы, —
отвечал Самоквасов. — В Петров день, как мы с вами там гостили, ее дома не было, в Питер, слышь, ездила.
— Насилу ноги унесла
мать Таифа, —
ответил Петр Степаныч. — Так с кулаками и лезет на нее. Маленько бы еще, искровенил бы, кажется.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке, стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та
отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
— Нам бы самого хозяина. До него самого есть дельце, —
ответила на то
мать Таифа.
— Плохо, благодетель, оченно даже плохо! — пригорюнясь, жалобно
ответила мать Таифа. — У всех нас горе, а у ней вдвое… Слышали, может, про неприятности, что после вашего посещения у нас случились?
— Здесь ведь Грунюшка-то, —
ответила ей
мать Таифа. — Вечером мы с ней повстречались. В лавку к себе зазвала, погостила я маленько у них.
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала
матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не
ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— Тронуть-то не тронут, это верно, — сумрачно
отвечал Сурмин. — А придется и мне покинуть насиженное место, в город, что ль, перебираться. Ежели разгонят
матерей, какая мне будет здесь работа? С голоду помрешь на безлюдье… Признаться, и я, как Манефа же, местечко в городу себе приискал.
— Больше-то ничего, — несколько даже удивившись такому вопросу,
отвечала мать Ираида. — Что ж еще-то?.. И того вдоволь… Слава теперь пошла на ихнюю обитель, праздная молва… Разве легко это матушке?
— Довольно, —
ответил Феклист. — Наши-то, церковники то есть, да и староверы, которые за
матерей не больно гораздо стоят, помирают, бывало, со смеху, а ихней статьи люди, особливо келейные, те на стены лезут, бранятся… Не икалось нешто вам, как они тогда поминки вам загибали?
— Какое ж могло быть у ней подозренье? —
отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела с
матерью Серафимой у ней речи велись.
Мать Манефа так говорила: «На беду о ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
— Все, слава Богу, живы-здоровы, —
отвечает Ермило Матвеич. — А новостей никаких не предвидится. С ярманки кое-кто воротились:
мать Таифа Манефиных,
мать Таисея Бояркиных. Больше того нет никаких новостей.
— Не очень скоро еще до конца, —
ответил Ермило Матвеич. — А после пострига в келарню новую
мать поведут.
— После батюшки я круглой сиротой осталась,
матери вовсе не помню, —
отвечала Марья Ивановна. — У дяди Луповицкого, у Сергея Петровича, выросла я…
— Напрасно,
мать моя, беспокоишь себя. Не устала я, сударыня, сидела все, —
отвечала тетка Арина и повела приветы с причитаньями.
— Не пойдут, —
отвечала Варвара Петровна. —
Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
— Матушка Екатерина, —
отвечала Аграфена Ивановна. — Строгая была старица, разумная, благочестивая. Всяким делом управить умела. И предобрая была — как есть ангел во плоти, даром что на вид сурова и ровно бы недоступная. Настоящая всем
мать была. И необидливая — все у нее рáвны бывали, что богатые, что бедные; к бедным-то еще, пожалуй, была милостивей.
— Больше шести годов у матушки Манефы выжила я в обители, —
отвечала Дарья Сергевна. — Сродница моя, дочка купца Смолокурова, обучалась там, так я при ней жила. Всех знаю: и матушку Таифу, теперь она в казначеях, и уставщицу
мать Аркадию, и Виринею, эта по-прежнему все келарничает.
— Ничего пока не известно, —
отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали
матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого не хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
— Именно оттого, —
ответил Самоквасов, — только Фленушку я и не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она уж не Фленушка, а
мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас, не помышляйте никогда о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое дело, не стоит о нем и вспоминать. По правде говорю, по совести.
Неточные совпадения
— Так точно-с, так-с; заместо матери-с, — торопливо и пугливо
ответила Соня.
В этот же вечер сговорилась она с Разумихиным, что именно
отвечать матери на ее расспросы о брате, и даже выдумала вместе с ним, для
матери, целую историю об отъезде Раскольникова куда-то далеко, на границу России, по одному частному поручению, которое доставит ему, наконец, и деньги и известность.
— Безгранично, как
матери, — вы это знаете, —
отвечала она слабо.
— Да если тебе так хочется, я узнаю прежде о ней и сама подойду, —
отвечала мать. — Что ты в ней нашла особенного? Компаньонка, должно быть. Если хочешь, я познакомлюсь с мадам Шталь. Я знала её belle-soeur, — прибавила княгиня, гордо поднимая голову.
Кити
отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает, почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити
ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в такой вещи, которую она не могла сказать
матери, которой она не говорила и себе. Это была одна из тех вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе; так страшно и постыдно ошибиться.