Неточные совпадения
Оставшись с Дуней, Дарья Сергевна раздела ее и уложила в постель. В соседней горнице с молитвой налила она в полоскательную чашку чистой воды на уголь, на соль, на печинку — нарочно на всякий случай ее с собой захватила, — взяла в рот той воды и, войдя
к Дуне, невзначай спрыснула ее, а потом оставленною водой принялась умывать ей
лицо, шепотом приговаривая...
Быстро откинулась от окна Лизавета Зиновьевна.
Лицо ее пылало, ярым блеском глаза загорелись. Гневно окинув очами Марка Данилыча, строго, спокойно, молча прошла она
к Дарье Сергевне.
— Дело наше, Марко Данилыч, как есть совсем пропащее, — с глубоким вздохом отвечала Таифа, и слезы сверкнули на ее скорбных глазах. — Выгонки не избыть никакими судьбами… Разорят наш
Кéрженец беспременно, бревнышка не останется от обители. И ровно буйным ветром разнесет всех нас по
лицу земли. Горькая доля, Марко Данилыч, самая горькая…
— Как я рада тебе, моя дорогая! Дня не миновало, часа не проходило, чтоб я не вспоминала про тебя. Писать собиралась, звать тебя. Помнишь наш уговор в Каменном Вражке? Еще гроза застала нас тогда, — крепко прижимая пылающее
лицо к груди Аграфены Петровны, шептала Дуня.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла
к дочерям, сердце у ней так и упало. Закрыв
лицо и втиснув его глубоко в подушку, Наташа лежала как пласт на диване и трепетала всем телом. От душевной ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем телом дрожала, будто в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру руками за распаленную голову, Лиза стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
И сушат и целя́т материнские слезы детище, глядя по тому, отчего они льются. Слезы Татьяны Андревны целебным бальзамом канули на полную сердечной скорби Наташу. Тихо повернулась она, открыла ярко пылающее
лицо и тихо припала
к груди матери. Татьяна Андревна обняла ее и тихонько, чуть слышно сказала...
Жадно схватил письмо Смолокуров, быстро сорвал печать и принялся читать неразборчивое посланье Корнея. Сначала
лицо его радостью просияло, потом он весь, как кумач, покраснел: и глаза загорелись гневом… Таково крепко он при этом выругался, что Фадеев на всякий случай отступил шага на четыре поближе
к двери.
Дуня еще сидела у Дорониных, а Марко Данилыч еще не приходил
к ним, как с праздничным
лицом влетел в комнату Дмитрий Петрович. Первым словом его было...
Русый, лет сорока, невысокого роста, в теплой суконной сибирке, только что потрапезовал он на сон грядущий и, сбираясь улечься на боковую, обратился
лицом к востоку, снял картуз и стал на молитву, крестясь по старине двуперстно.
«Э! Да это, видно, из коренных рыбников», — подумал Василий Петрович и со сладкой улыбкой масленого
лица обратился
к Меркулову, прищурив левый глаз.
Мастерская, пристроенная
к жилой стае
лицом в огород, была обширна и отделялась от большой избы и горниц невеликими сенцами.
И, зарыдав, припала
лицом к ногам Манефы.
— А ты пока молчи… Громко не говори!.. Потерпи маленько, — прервала его Фленушка, открывая
лицо. — Там никто не услышит, там никто ничего не увидит. Там досыта наговоримся, там в последний разок я на тебя налюбуюсь!.. Там… я… Ой, была не была!.. Исстрадалась совсем!.. Хоть на часок, хоть на одну минуточку счастья мне дай и радости!.. Было бы чем потом жизнь помянуть!.. — Так страстно и нежно шептала Фленушка, спеша с Самоквасовым
к верхотине Каменного Вражка.
Крепко прижав
к лицу ладони, ровно дитя, чуть слышно она зарыдала.
— Погляжу я на вас, сударыня, как на покойника-то, на Ивана-то Григорьича, с лица-то вы похожи, — говорил Марко Данилыч, разглядывая Марью Ивановну. — Хоша я больно малешенек был, как родитель ваш в Родяково
к себе в вотчину приезжал, а как теперь на него гляжу — осанистый такой был, из себя видный, говорил так важно… А душа была у него предобреющая. Велел он тогда собрать всех нас, деревенских мальчишек и девчонок, и всех пряниками да орехами из своих рук оделил… Ласковый был барин, добрый.
И бросив на стол белые, исхудалые, по локоть обнаженные руки, прижала
к ним скорбное
лицо и горько зарыдала. У Герасима сердце повернулось…
После столь мудрых и справедливых рассуждений пришел от
лица мир-народа
к Чубаловым староста и объявил мирское решение: перебирались бы они все на житье в город, а дом и надельные полосы отдали бы в мир.
«Купецкие молодцы́» снуют взад и вперед с озабоченными
лицами, а хозяева либо старшие приказчики, усевшись на деревянных, окрашенных сажей стульях с сиденьем из болотного камыша или прислонясь спиной
к дверной притолоке, глубокомысленно, преважно, с сознанием самодостоинства, поглядывают на укладку товаров и лишь изредка двумя-тремя отрывистыми словами отдают татарам приказанья.
Пришел необычно рослый и собой коренастый пожилой человек. Борода вся седая, и в голове седина тоже сильно пробилась: русых волос и половины не осталось. Изнуренный, в
лице ни кровинки, в засаленном, оборванном архалуке из адряса, подошел
к Марку Данилычу и отвесил низкий поклон.
Мало-помалу она успокоилась, корчи и судороги прекратились, открыла она глаза, отерла
лицо платком, села на диван, но ни слова не говорила. Подошла
к ней Варвара Петровна со стаканом воды в руке. Большими глотками, с жадностью выпила воду Марья Ивановна и чуть слышно промолвила...
— Да я и не сужу, отче святый, — робко ответил отец Анатолий. — Как можно мне судить о таком
лице, как Божий архиерей? Ума достаточного не имею на то…
К слову только про штатных помянул, говоря про наши недостатки.
Громче и громче раздавалась хлыстовская песня. Закинув назад головы, разгоревшимися глазами смотрели Божьи люди вверх на изображение святого духа. Поднятыми дрожащими руками они как будто манили
к себе светозарного голубя. С блаженным сделался припадок падучей, он грянулся оземь,
лицо его исказилось судорогами, вокруг рта заклубилась пена. Добрый знак для Божьих людей — скоро на него «накатило», значит, скоро и на весь собор накати́т дух святой.
На бледном исхудалом
лице ее тревога показалась, но никому не сказала она, о чем пишут
к ней отец и Дарья Сергевна.
Его
лицо оросилось слезным потоком. И видит Дуня — робко простирает он
к ней руки… О чем-то молит… Преклоняется… А где-то далеко голоса, тихое бряцание арфы… и чудная песня незримых...
Ждали — вот она упадет, и с земли
к небесам поднимется дым студеничный, от него померкнет солнце, и изыдут на землю пруги, подобные коням, на брань уготованным, с человеческими
лицами, с золотыми венцами на головах, со львиными зубами, с хвостами скорпионовыми…
И с этим словом повернулся на другой бок и лег
лицом к стене.
Она протянула
к нему
лицо, а он, целуя ее серафимским лобзаньем, вдруг сжал ее в объятьях.
— Ах, ничего ты не знаешь, моя сердечная… И того не знаешь, что за зверь такой эта Марья Ивановна. Все от нее сталось. Она и в ихнюю веру меня заманила!.. Она и
к Денисову заманила!.. — вскликнула Дуня, стыдливо закрыв руками разгоревшееся
лицо. — Все она, все она… На всю жизнь нанесла мне горя и печали! Ох, если б ты знала, Груня, что за богопротивная вера у этих Божьих людей, как они себя называют! Какие они Божьи люди?.. Сатаны порожденья.
— Здравствуйте, моя милая, здравствуйте, моя сердечная, — обратилась Дуня
к Дарье Сергевне и в слезах поцеловалась с нею. Дарья Сергевна зарыдала, склонившись
лицом на плечо Дуни. Но что-то недовольное таилось в душе ее с тех пор, как ее воспитанница поддалась влиянию ненавистной Марьи Ивановны.
Дуня припала
к здоровой руке отца и целовала ее, обливая слезами. Марко Данилыч хотел улыбнуться, но на перекошенном
лице улыбка вышла какою-то странною, даже страшною.
Патап Максимыч пристально посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же, каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как у него, бывало, когда делался недоволен, и глаза горят, и хмурое
лицо багровеет — вся в отца. «Нет, эту девку прибрать
к рукам мудрено, — подумал Чапурин. — Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить. На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то по всему Настя, как есть Настя».
Крепко прижалась Дуня
лицом к плечу подруги и чуть слышно прошептала ей...
Скоро воротилась Аграфена Петровна, а вместе с ней и Дуня пришла. Была она до крайности взволнована,
лицо алым румянцем подернулось, от усиленного перерывчатого дыханья высоко́ подымались девственные ее груди. С потупленными взорами, несмелой поступью подошла она
к назвáному отцу и смутилась, ровно грех какой совершила либо постыдный поступок.
Самоквасов подошел
к Дуне. Ни жива ни мертва стояла она и свету невзвидела, когда Петр Степаныч поцеловал ее. Не видала она
лица его, только чувствовала, как горячие трепещущие уста крепко ее целовали. Нет, это не серафимские лобзанья, что еще так недавно раздавала она каждому на раденьях людей Божиих.
— Не
к лицу вам
к девицам-то приставать.
Злобой вспыхнуло
лицо Илюшки, и кулаки у него сами сжались, когда увидал он, что Лизавета
к самым плечам подпустила Василья Борисыча.
Неточные совпадения
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И эта смесь чинов и лет. // Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают
лица перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его
лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли
к нам он занесен?
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То,
к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в
лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Буянов, братец мой задорный, //
К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее
лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
Как он, она была одета // Всегда по моде и
к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли
к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Тентетникову показалось, что с самого дня приезда их генерал стал
к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался как с
лицом бессловесным или с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.