Неточные совпадения
Прошел Великий пост, пора
бы домой Мокею Данилычу, а его нет
как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым; ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет одного жениха, а другой без брата
не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча ни слуху ни духу. Пали, наконец, слухи, что ни Мокея, ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам
не сданные.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. —
Как сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач
не положено брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все
бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и
не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
Краем уха слушала россказни мастерицы про учьбу́ ребятишек, неохотно отвечала ей на укоры, что держит Дуняшу
не по старинным обычаям, но, когда сказала она, что Ольга Панфиловна срамит ее на базаре,
как бы застыла на месте, слова
не могла ответить… «В трубы трубят, в трубы трубят!» — думалось ей, и, когда мастерица оставила ее одну, из-за густых ресниц ее вдруг полилися горькие слезы.
Долго думала Дарья Сергевна,
как бы делу помочь,
как бы,
не расставаясь с Дуней, год, два, несколько лет
не жить в одном доме с молодым вдовцом и тем
бы заглушить базарные пересуды и пущенную досужими языками городскую молву. Придумала наконец.
— Оченно
бы это хорошо было, Марко Данилыч, — обрадовалась Дарья Сергевна. — Тогда
бы настоящая у вас служба была. Все
бы нашего согласу благодарны вам остались. Можно
бы старицу позвать да хоть одну белицу для пения… Старица-то
бы в соборную мантию облеклась, белица-то демеством
бы Пасху пропела…
Как бы это хорошо было! Настоящий
бы праздник тогда!.. Вот и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы еще и
не слыхивала, а тут поглядела
бы, хорошохонько помолилась
бы. Послушала
бы певицу…
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были
как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть целый скит приволоку́, денег
не пожалею… Хорошо
бы старца
какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то
не знаю к кому.
— Так я и отпишу к матушке, — молвила Макрина. — Приготовилась
бы принять дорогую гостейку. Только вот что меня сокрушает, Марко Данилыч. Жить-то у нас где будет ваша Дунюшка? Келий-то таких нет. Сказывала я вам намедни, что в игуменьиной стае тесновато будет ей, а в других кельях еще теснее, да и
не понравится вам —
не больно приборно… А она, голубушка, вон к
каким хоромам приобыкла… Больно уж ей у нас после такого приволья
не покажется.
— Конечно, никто
бы так
не обучил Дунюшку,
как если
бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия едва ли где такая сыщется.
—
Какое с дороги? — сказал Смолокуров. — Ехали недолго, шести часов
не ехали,
не трясло,
не било, ни дождем
не мочило… Ты же все лежала на диванчике — с чего
бы, кажись, головке разболеться?..
Не продуло ли разве тебя, когда наверх ты выходила?
—
Как зачем? — тоже улыбнулся Смолокуров. — Знали
бы люди да ведали, какова у меня дочка выросла:
не урод,
не ряба,
не хрома,
не кривобокая.
—
Как же
не беда? — молвил Карп Егоров. — Что ж нам попусту-то у тебя проживаться, ваше степенство? На други
бы места пора поступать.
— Смирится он!..
Как же! Растопырь карман-от! — с усмешкой ответил Василий Фадеев. —
Не на таковского, брат, напали… Наш хозяин и в малом потакать
не любит, а тут шутка ль, что вы наделали?.. Бунт!.. Рукава засучивать на него начали, обстали со всех сторон. Ведь мало
бы еще, так вы
бы его в потасовку… Нечего тут и думать пустого —
не смирится он с вами… Так доймет, что до гроба жизни будете нонешний день поминать…
— Знать-то знает…
как не знать… Только, право,
не придумаю,
как бы это сделать… — задумался приказчик. — Ну, была
не была! — вскликнул он, еще немножко подумавши. — Тащи шапку, скидавай сапоги. Так уж и быть, избавлю тебя, потому знаю, что человек ты добрый — языком только горазд лишнее болтать. Вот хоть сегодняшнее взять — ну
какой черт совал тебя первым к нему лезть?
— Нет, уж ты, Василий Фадеич, яви Божеску милость, попечалуйся за нас, беззаступных, — приставали рабочие. — Мы
бы тебя вот
как уважили!.. Без гостинца, милый человек,
не остался
бы!.. Ты
не думай, чтобы мы на шаромыгу!..
Не вскинься на певунов дядя Архип, спели б они про «Суру реку важную — донышко серебряно, кру́ты бéрежки позолоченные, а на тех бережках вдовы, девушки живут сговорчивые», спели
бы, сердечные, про свияжан-лещевников, про казанских плаксивых сирот, про то,
как в Тютешах городничий лапоть плел, спели
бы про симбирцев гробокрадов, кочанников, про сызранцев ухорезов, про то,
как саратовцы собор с молотка продавали, а чилимники, тухлая ворвань, астраханцы кобылятину вместо белой рыбицы в Новгород слали.
А вы, сударь Петр Степаныч, к стариковским-то речам прислушайтесь, да ежели вздумаете что затевать, с бывалыми людьми посоветуйтесь —
не пришлось
бы после плакать,
как вот теперь Меркулову…
Сыновьями
не благословил Бог Зиновья Алексеича,
не было у него по делам родного, кровного помощника, на кого
бы он мог,
как на самого себя, во всем положиться.
— Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна. — Родной ты мой!.. Да
как же ты вырос, голубчик,
каким молодцом стал!.. Я ведь тебя еще махоньким видала, вот этаким, — прибавила она, подняв руку над полом
не больше аршина. — Ни за что
бы не узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка!
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора
бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще
не было. Сами видели вчерась,
какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем
бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго
не забудет. А ни́што!..
Не чванься, через меру
не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку
не стало, ровно воевода
какой — курице
не тетка, свинье
не сестра!
— А
какой я вам смех расскажу, Марко Данилыч, — вступился Самоквасов, заметив, что и у нового его знакомца брови тоже понахмурились: долго ль до греха, свары
бы не вышло.
— Да, ихнее дело, говорят, плоховато, — сказал Смолокуров. — Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают,
не устоять им ни в
каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами
не откупишься. Жаль старух!.. Хоть
бы дожить-то дали им на старых местах…
Несется косная по тихому лону широкой реки, вода что зеркало, только и струится за рулем, только и пенится что веслами. Стих городской и ярманочный шум, настала тишь, в свежем прохладном воздухе
не колыхнет. Петр Степаныч передал руль кормщику и перешел к носу лодки. Шепнул что-то песенникам, и тотчас залился переливчатыми,
как бы дрожащими звуками кларнет, к нему пристал высокий тенор запевалы, песенники подхватили, и над широкой рекой раздалась громкая песня...
И Ровнедь минули, и Щербинскую гору, что так недавно еще красовалась вековыми дубовыми рощами, попавшими под топор промышленника, либо расхищенными людом, охочим до чужого добра. Река заворотила вправо; высокий, чернеющий чапыжником нагорный берег
как бы исполинской подковой огибал реку и темной полосой отражался на ее зеркальной поверхности. Солнце еще
не село, но уж потонуло в тучах пыли, громадными клубами носившейся над ярманкой. В воздухе засвежело; Татьяна Андревна и девицы приукутались.
— Напрасно, — насупившись, прошептал Смолокуров. —
Как ему, сидя в Царицыне, знать здешни дела макарьевски? Смотри, друг,
не завалялось
бы у нас… Теперь-то согласен, а через два либо через три дня, ежели
какая линия подойдет, может статься, и откажусь… Дело коммерческое. Сам
не хуже меня разумеешь.
— Да ты
не ори, — шепотом молвил Марко Данилыч, озираясь на Веденеева. — Что зря-то кричать? А скажи-ка мне лучше, из рыбников с кем
не покалякал ли?
Не наплели ли они тебе чего? Так ты, друг любезный,
не всякого слушай. Из нашего брата тоже много таковых, что ему сказать да
не соврать — как-то
бы и зазорно. И таких немалое число и в каждом деле,
какое ни доведись, любят они помутить. Ты с ними, пожалуйста,
не растабарывай. Поверь мне, они же после над тобой будут смеяться.
Когда Марко Данилыч распивал лянсин с матерями, бойко вошел развеселый Петр Степаныч. Здороваясь с хозяином, взглянул на стариц… «Батюшки светы! Мать Таисея! Вот встреча-то! И Таифа тут же. Ну, — думает себе Петр Степаныч, —
как они про свадьбу-то разнюхали да про все Марку Данилычу рассказали!.. Пропадай тогда моя головушка долой!» И веселый вид его смутился. «
Не прогнал
бы,
не запретил
бы дочери знаться со мной», — думал он про себя.
— Честью дочь отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя, — внушительно сказала мать Таисея. — По торговым делам остуду мог
бы принять. Разориться, пожалуй, мог
бы!.. А
как уходом-то свадьба свенчана, так он перед обчеством
не в ответе. Понял?
— Вон оно что! — молвил Петр Степаныч. А сам думает: «Ай да матери! Этого
бы нам с Сеней в год
не выдумать». Таифа вспала ему на ум — толкует она там с Марком Данилычем да вдруг
как брякнет что-нибудь про ту свадьбу… Потому и спросил Таисею,
каких мыслей о том матушка Манефа.
— Да
как же это, Марко Данилыч? — молвила мать Таисея. — Нам, сущим во ангельском чину,
не подобало
бы в «корчемнице» пищу принимать.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но
не было ни одного человека, кто
бы любил по душе Марка Данилыча, кто
бы,
как за свое, стоял за добро его, кто
бы рад был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами
не душевное было дело,
не любовное, а корыстное, денежное.
— Больше
бы веры Меркулов дал. Пишу я Володерову — остановил
бы мою баржу с тюленем,
как пойдет мимо Царицына, и весь
бы товар хоть в воду покидал, ежель
не явится покупателя, а баржу
бы в Астрахань обратил, — сказал Смолокуров.
— Что ж ему? — сказал Марко Данилыч. — Врать
не цепом молотить,
не тяжело. Из озорства, а
не из корысти людей он обманывает. Любо, видите,
как другой по его милости впросак попадается. Говорю вам, ветер в голове. Все
бы ему над кем покуражиться.
— Хорошего немного, сударыня, — сказал Марко Данилыч, допивая третий стакан чаю. — Если
бы жил он по-хорошему-то, много
бы лучше для него было. Без людей и ему века
не изжить, а что толку,
как люди тебе на грош
не верят и всячески норовят от тебя подальше.
— А ты
не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А ты
бы вот меня к себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком
бы угостил, да винца
бы поднес, а потом
бы уж и спрашивал, по
какому делу, откуда и от кого я прибыл к тебе.
Вдруг ровно его осветило. «Митя
не в ярманке ли? — подумал он. —
Не сбирался он к Макарью, дел у него в Петербурге по горло, да притом же за границу собирался ехать и там вплоть до глубокой осени пробыть… Однако ж кто его знает… Может быть, приехал!.. Эх,
как бы он у Макарья был».
—
Не в пример
бы лучше теперь же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот
бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу
бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки
бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного
не подобает, а пожелаете, что же делать? Можем для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку
бы холодненького распили — все
бы как следует.
— Можно
бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за
какие деньги такой
не получишь… — Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
А Митеньки все нет
как нет. Что станешь делать? Пошел Никита Федорыч с безотвязным Морковниковым, хоть и больно ему того
не хотелось. «Все равно, — подумал, —
не даст же покоя с своим хлебосольством. Теперь его ни крестом, ни пестом
не отгонишь». И наказал коридорному,
как только воротится Веденеев либо другой кто станет Меркулова спрашивать, тотчас
бы повестил его.
— Капиталов на то
не хватает, ваше степенство, — подхватил разбитной половой, лукаво поводя глазами то на Морковникова, то на Меркулова. — Удостойте хотя маленьким
каким капитальцем — Червонцевым
бы стал прозываться, оно б и сходней было с настоящим-то нашим прозваньем.
— Узнавать-то нечего,
не стоит того, — ответил Морковников. — Хоша ни попов, ни церкви Божьей они
не чуждаются и,
как служба в церкви начнется, приходят первыми, а отойдет — уйдут последними; хоша раза по три или по четыре в году к попу на дух ходят и причастье принимают, а все же ихняя вера
не от Бога. От врага наваждение, потому что, ежели б ихняя вера была прямая, богоугодная, зачем
бы таить ее? Опять же тут и волхвования, и пляска, и верченье, и скаканье. Божеско ли это дело, сам посуди…
А
не должно
бы, кажется, быть убыткам — вон
какую цену Морковников дает…» Про Морковникова задумает Меркулов, и вспомнятся ему фармазоны.
Не то
бы Марко Данилыч твоим добром зашиб себе барыши,
каких сроду
не видывал.
— Ишь
какой народец проявился!.. Из Москвы, должно быть!.. — громко дорогой ворчал коридорный. —
Не проснись я вовремя, и концы
бы в воду… Пойдем, брат, пойдем, а поу́тру расправа… Перестанешь чужое платье таскать…
—
Как же ты
не узнал меня? — спрашивал коридорного Веденеев. — Ведь я три недели уж здесь живу. Мог
бы, кажется, приглядеться.
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из одного маленького городка
не был разговорчив. Сколько ни расспрашивал его Морковников,
как идет у него на заводе варка, ничего
не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде
не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда
бы теперь идти, что
бы теперь делать, пока
не проснется Никита Федорыч.
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А тебе еще на три дня вздумалось откладывать. Ну
как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты
не обидь меня. Всего
бы лучше сейчас же по рукам из двух рублей сорока… Условийцо
бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой дело в шляпе…
— Побыть
бы тебе в моей шкуре, так
не стал
бы подшучивать, — сказал на то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться
не с кем… Тут
не то что гривну, полтину с рубля спустишь, только хоть
бы малость
какую выручить… Однако ж мне пора… Где сегодня свидимся?
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее,
как только увижусь…
не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она
не признается — такой уж нрав… Из гордости слова
не вымолвит, побоится,
не сочли б ее легкоумной,
не назвали
бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было
не сказать?.. Хоть
бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. —
Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если
бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека на всем белом свете
не было
бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык
не поворотится…
Как бы знал ты,
как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
—
Не богата здоровьем, — молвил Ермило Матвеич. — А впрочем, старица тверда. По моему рассужденью,
какие бы ей беды впереди ни были, все-таки до ста годов проскрипит… Плотию хоша немощнá, зато духом ух
какая крепкая! Кремень старица,
как есть железная!..