Неточные совпадения
— Конечно, никто бы так
не обучил Дунюшку, как если бы сама матушка взялась за нее, потому что учительнее нашей матушки по всему Керженцу нет, да и по другим местам нашего благочестия
едва ли где такая сыщется.
Дрожащей рукой взялась Дуня за стакан и чуть
не расплескала его.
Едва переводя от волнения дух, опустила она подернутые непрошеной слезою глаза.
Так говорил
едва слышно Марко Данилыч, а Доронин слушал его и молчал. И тут впало ему в голову: «С чего это он так торопится и ни с кем про тюленя говорить
не велит? Уж нет ли тут какого подвоха?»
—
Не годится, матушка!
Не поможет, —
едва мог ответить тот.
И,
не слушая Меркулова, пошел вон из номера. Исходил он все коридоры, перебудил много народа, но, чего искал, того
не достал. И бранился с половыми, и лаской говорил им, и денег давал — ничего
не мог поделать. Вспомнил, что в номере у него
едва початая бутылка рейнвейна. И то хорошо, на безрыбье и рак рыба.
И в меркуловском бухарском халате, в запачканной фуражке на голове, с грязным платьем под мышкой, со свечкой в руках пошел он вдоль по коридору. Немного
не доходя до своего номера, увидал Дмитрий Петрович — кто-то совсем раздетый поперек коридора лежит… Пришлось шагать через него, но,
едва Веденеев занес ногу, тот проснулся, вскочил и, сидя на истрепанном войлоке, закричал...
Фленушка сидела у стола, какое-то рукоделье лежало перед ней, но она до него
не дотрагивалась. Взглянул Петр Степаныч и
едва узнал свою ненаглядную — похудела, побледнела, глаза до красноты наплаканы…
Подъехав к дому Феклистову, Петр Степаныч вошел к нему в белую харчевню. Были будни, день
не базарный, в харчевне нет никого, только в задней горнице какие-то двое приказных шарами на бильярде постукивали.
Едва успел Петр Степаныч заказать селянку из почек да подовый пирог, как влетел в харчевню сам хозяин и с радостным видом кинулся навстречу к богатому казанцу.
И
едва мог выжить из комнаты
не в меру разговорившегося Никитина.
— Много-то взять с родяковских и нельзя, — спокойно ответила Марья Ивановна. — Самим
едва на пропитанье достает. Земля — голый песок, да и его
не больно много; лесом, сердечные, только и перебиваются… Народ бедный, и малый-то оброк, по правде сказать, им тяжеленек.
Едва переводя дух, раскрыв уста и содрогаясь всем телом, пылающими очами смотрит в исступлении Дуня на Марью Ивановну. Ровно огненный пламень, чудные, полупонятные слова разгорелись в сокровенных тайниках сердца девушки… Она была близка к восторженному самозабвению, когда постигнутый им человек
не сознает, в себе он или вне себя…
— А я и
не знала… И в голову мне
не приходило… — тихо опускаясь на диванчик,
едва слышно промолвила Дуня.
— А все-таки суета! —
едва слышно, но строго промолвил Пахом. — Конечно, и цветы Божья тварь, да все ж
не след к ней иметь пристрастье. Душа, Митенька, одна только душа стоит нашего попеченья.
То моя отчина, то моя дедина, как же я могу отдать их родителям, дедам и прадедам, в давних летех скончавших живот свой?» И
едва помыслил, старец сказал: «
Не от родителей,
не от дедов и прадедов получил ты богатства: Христос дал их роду твоему, Христу и отдай их, ибо род твой преходит на земле…
— Ничего на это сказать вам
не могу, — склонив голову и опустив глаза,
едва слышно промолвил отец Прохор. —
Не знаю…
Не нам судить, един Господь все рассудит на праведном суде своем.
— Кто знает?.. —
едва слышным шепотом промолвила Дуня, склонив белокурую головку. Но в шепоте ее уж
не было ничего страстного, ничего восторженного.
А голос отца Прохора раздается в ушах: «Берегись его!..» Зазеленело в очах Дуни;
не помня себя,
едва дошла она до постели и ринулась на нее…
Дуня уведомляла отца, что Марья Ивановна
едва ли
не до зимы пробудет у своих родных и что знакомый ему Поликарп Андреич Сивков, войдя в ее положение, отправляет ее в родительский дом с надежной женщиной, своей сродницей.
—
Не родная я ей, зато самая близкая, —
едва слышным, прерывающимся от рыданий голосом отвечала Аграфена Петровна. — Ах, Господи!.. Господи!.. Беда за бедой!.. Горе следом за горем бежит!
—
Не знаю, что и говорить, —
едва слышно, помолчав, промолвил Чубалов.
— Такой
не имеется, — отвечал Герасим Силыч. — Да
едва ли можно такую найти старинных писем. Сколько годов я по иконной части делишки веду, чуть
не всю Россию изъездил из конца в конец и всего-навсе две только старые иконы Амвросия Медиоланского видел. А теперь их нет: одну за перстосложение отобрали, другая в пожаре сгорела.
Вечером, когда Дуня с Аграфеной Петровной сидели вдвоем, вошел к ним Петр Степаныч.
Не видавши целый день Дуни, он низко ей поклонился, а она ответила
едва заметным поклоном.
Не очень-то доверял словам Таисеи Семен Петрович и знакомым путем пошел к кельям Манефы. И путь
не тот был, как прежде. Тогда по зеленой луговине пролегала узенькая тропинка и вела от одной к другой, а теперь была
едва проходимая дорожка, с обеих сторон занесенная высокими снежными сугробами чуть
не в рост человека. Отряхиваясь от снега, налипшего на сапоги и самое платье, пошел саратовец на крыльцо Манефы и вдруг увидал, что пред ним по сеням идет с какой-то посудой Марьюшка.
Неточные совпадения
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня
не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, //
Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно.
Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: //
Едва,
едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума
не своротил // Или
не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма //
Едва в то время
не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Что было следствием свиданья? // Увы,
не трудно угадать! // Любви безумные страданья //
Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье, жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень //
Едва рождающийся день.
Она его
не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе
не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его
не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль
не видно, иль
не жаль; // Онегин сохнет, и
едва ль // Уж
не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.