Неточные совпадения
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее
будет, ты бо, бия его по телу,
душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши, в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
Жаль
было расставаться ей с воспитанницей, в которую положила всю
душу свою, но нестерпимо
было и оставаться в доме Смолокурова, после того как узнала она, что про нее «в трубы трубят».
К родителю
была бы почтительна, любовь бы имела к вам нелицемерную, повиновалась бы вам по бозе во всем, старость бы вашу, когда ее достигнете, чтила, немощь бы вашу и всякую скорбь от всея
души понесла б на себе.
— Дело непривычное, — улыбаясь на дочь, молвил Марко Данилыч. — Людей-то мало еще видала. Город наш махонький да тихой, на улицах ни
души, травой поросли они. Где же Дунюшке
было людей видеть?.. Да ничего, обглядится, попривыкнет маленько. Согрешить хочу, в цирк повезу, по театрам поедем.
— Посмотрим еще, кто кого! — бодрился Сидор, а у самого
душа в пятки ушла. Линьки у водяных солдат
были ему знакомы. Макарьевских только покамест не пробовал.
Чтоб угодить ему, Петр Степаныч завел любимый его разговор про рыбную часть, но тем напомнил ему про бунт в караване… Подавляя злобу в
душе, угрюмо нахмурив чело, о том помышлял теперь Марко Данилыч, что вот часа через два надо
будет ехать к водяному, суда да расправы искать. И оттого не совсем охотно отвечал он Самоквасову, спросившему:
есть ли на рыбу покупатели?
Зиновий Алексеич рос под неусыпными, денно-нощными заботами матери. Отцу некогда
было заниматься детьми: то и дело в отлучках бывал. Только у него об них и
было заботы, чтоб, возвращаясь из какой-нибудь поездки, привезти гостинцев: из одежи чего-нибудь да игрушек и лакомств. Мать Зиновья Алексеича женщина
была добрая, кроткая, богомольная; всю
душу положила она в деток. И вылился в них весь нрав разумной матери.
Зиновий Алексеич
был душа-человек: радушный, ласковый, доброжелательный, хлебосольный, гостям бывал рад обо всякую пору.
И Зиновий Алексеич, и Татьяна Андревна в дочерях своих
души не чаяли, обеих равно лелеяли, обеих равно берегли, и не
было из них ни отцовской баловницы, ни материной любимицы.
Полночь
была недалеко, когда воротились с катанья. Все остались довольны, но каждый свою думу привез, у всякого своя забота
была на
душе.
Что
было у него на
душе, каких мыслей насчет веры Илья Авксентьич держался, дело закрытое, но все знали, и сам он того не скрывал, что в правилах и соблюденье обрядов
был он слабенек.
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «
Был бы в вере тверд, да
был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего мира, и все согрешения его вольные и невольные, яже словом и яже делом, на свою
душу беру».
— Не лгу, благодетель, — горячо сказала Таифа. —
Есть хромые
души, что паче Бога и отеческой веры возлюбили широкое, пространное житие, мало помышляя о вечном спасении. Осиновские матери к единоверью склоняются, и в Керженском скиту сам отец Тарасий начал прихрамывать.
— Вот видите, — сказала Таисея. — И Семен Петрович тоже уехал, оба даже не простившись. Очень
было это тогда нам обидно, кажется, ничего худого от нас не видали, рады мы
были им всей
душой, и вдруг не простившись… Хорошо ли это с их стороны?
— Вот оно что! — сказала Таисея. — Так это ты его умчал. А я таки на него погневалась, посерчала. Думаю, как же это так? Гостил, гостил, рады ему
были ото всей
души, всячески старались угодить, а он хоть бы плюнул.
Все ей скажет она, все выльет, что
есть на
душе.
Вели́ка отрада мыслями с другом делиться, но Дуне не с кем
было по
душе говорить, некому тайные думы свои передать.
— Не мутились мысли после молитвы, — ответила Дуня. — Стало на
душе и легко, и спокойно. И об нем спокойнее прежнего стала я думать… И когда на другой день увидела его, мне уж не боязно
было.
Все терпел, все сносил и в надежде на милости всем, чем мог, угождал наемный люд неподступному хозяину; но не
было ни одного человека, кто бы любил по
душе Марка Данилыча, кто бы, как за свое, стоял за добро его, кто бы рад
был за него в огонь и в воду пойти. Между хозяином и наймитами не душевное
было дело, не любовное, а корыстное, денежное.
Так ли бы еще надо
было обойтись тогда с этим злым, с этим обманщиком?» Ничего не видя, ничего не слыша, сидела Дуня; у ней на
душе своя заботная дума
была, своя горькая кручина.
— Сто шесть, пожалуй, и больше наберется, — молвил Василий Петрович. — В нашей вотчине три ста
душ, во Владимирской двести да в Рязанской с чем-то сотня. У барина, у покойника, дом богатейший
был… Сады какие
были, а в садах всякие древа и цветы заморские… Опять же ранжереи, псарня, лошади… Дворни видимо-невидимо — ста полтора. Широко́ жил, нечего сказать.
Не вдруг забылся сном Никита Федорыч, хоть и
было теперь у него много полегче на
душе…
«А ежели разлюбила?.. Прямо спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на
душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим
было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли сына у него?..»
Тяжко и скорбно
было у ней на
душе, выплакаться хотелось…
— До сих пор завсегда в нашей обители приставали и завсегда мы
были рады вам ото всей
души, а тут вдруг за что-то прогневались.
А пошлет Господь по́
душу матушки, а Фленушка в белицах
будет — ну тогда и отошли ее красные дни.
— Сто целковых! Деньги порядочные! — молвила Манефа. — И на другое на что можно б
было их пожертвовать. На полезное
душе, на доброе, благочестивое дело… А тебе медали захотелось?
О своих потужи, своим помощь яви, и
будет то угодно перед Господом, пойдет твоей
душе во спáсенье.
— Да, вышел
было немножко пройтись. Исходил весь город и живой
души не встретил, — отвечал ему Самоквасов.
— Четыре, — перебил Феклист. — Четвертой-эт позади. С руки тут им
будет — потаенного ли кого привезти, другое ли дельцо спроворить по ихнему секту, чего лучше как на всполье. И овраг рядом, и лес неподалеку — все как нарочно про них уготовано… Нашему брату, церковному, смотреть на них, так с
души воротит… Зачем они это живут… К чему?.. Только небо коптят… А пошарь-ка в сундуках — деньжищ-то что? Гибель!..
— Трудно это рассказать, невозможно почти, — молвила Марья Ивановна. — Одно только могу теперь сказать вам, милая, что от этих книг
будет вам большая польза. И не столько для ума, сколько для
души…
Но
есть иная любовь, святая, блаженная, к ней должна стремиться всякая
душа непорочная.
Стало
быть, скверним себя и заранее
души свои сатане продаем.
И с того часа он ровно переродился, стало у него на
душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы
есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от мира навряд ли
есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Постановив такой всем по
душе пришедшийся приговор, мир-народ еще
выпил на радостях.
Недоступны
были тогда моему разуменью простые и святые словеса евангельские, а теперь, только что поглядел я на этих мальцов да поболел о них
душою, ровно меня осиял свет Господень и дадеся мне от всевышнего сила разумения…
— Зачем же таишься? Верно,
есть что-нибудь на
душе, — заботливо говорил Марко Данилыч, смущенный словами дочери.
Даваны они
были дому Живоначальные Троицы иными вкладчиками, а не тем, что на помин
души дал Миршень с коренной землей.
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники
были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за себя брал, и веры не нашей
была… А ничего — добрая тоже
душа, и жили между собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
По челобитью властей Троице-Сергиева монастыря Фотинова пустынь
была приписана к их обители, а по времени окрестные села, деревни, леса, пожни, рыбные ловли, бобровые гоны
были даны из дворцовых волостей тому же монастырю на помин
души царя Михаила Федоровича.
— Как же
было не заехать-то? — сказала Марья Ивановна. — Я так люблю вашу Дунюшку, что никак не могла утерпеть, чтобы с ней не повидаться… А погостивши у братьев, может
быть, и совсем в Фатьянку на житье перееду. Я там и домик уж себе построила, и
душ двадцать пять крестьян туда перевела.
—
Душой рада сделать что могу, но как же можно, не зная ничего, наперед обещать исполнить ваше желанье. Может
быть, оно и не по силам мне
будет? — говорила Марья Ивановна.
Перед тем, как говорить, они приходят в восторг неописанный, а потом читают в
душе каждого, узнают чужие мысли и поступки, как бы скрытно они ни
были сделаны, и тогда начинают обличать и пророчествовать…
— Еще ничего, — отвечала Марья Ивановна. — Сионскую горницу сделали, не очень велика, однако человек на двадцать
будет. Место в Фатьянке хорошее — уютно, укромно, от селенья не близко, соседей помещиков нет, заборы поставила я полторы сажени вышиной. Шесть изб возле дома также поставила, двадцать пять
душ перевела из Талызина. Все «наши».
Припадем коленами на мать сыру землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
«Боже ты наш, Боже, Боже отец наших,
Услыши ты, Боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нас, Боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши
души с небесной отрадой,
Всех поставь нас, Боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы
были крепки во время печали...
— Вспомни, что говорит он: «
Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама вся становится светом, в ней не остается ни одной части, которая бы не
была исполнена духовных очей». А со многими очами, многоочитые кто?
— То-то, смотри, — молвила Варенька. — Не только не называй его, даже в мыслях не держи скверных имен его. Не то станет он в твоей
душе сеять соблазны. Возбудит подозренье и недоверие…
Будешь тогда навеки лишена ангельских лобзаний.
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. — Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи с Божьими людьми; в миру нечего тебе делать. Здесь
будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь,
будешь слезы лить да не от лиха, а ради
души спасенья.
— Пора бы, давно бы пора Николаюшке парусами корабль снарядить, оснастить его да в Сионское море пустить, — радостно сказал он Пахому. — Вот уж больше шести недель не томил я грешной плоти святым раденьем, не святил
души на Божьем кругу…
Буду, Пахомушка, беспременно
буду к вам в Луповицы… Апостольски радуюсь, архангельски восхищаюсь столь радостной вести. Поклон до земли духовному братцу Николаюшке. Молви ему: доброе, мол, дело затеял ты, старик Семенушка очень, дескать, тому радуется…
Мемнон не согласился, но коротать время в беседах с Луповицкими
был рад, живал у них по неделям, беседуя о созерцательной жизни, о спасении
души, об умерщвлении плоти и осыпая насмешками монашество, доставалось, впрочем, и белому духовенству.