Неточные совпадения
Незримо
для людей ведя суровую жизнь строгой постницы, о доме и
всем мире теплая молитвенница, Дарья Сергевна похудела, побледнела, но всегда прекрасно было крытое скорбью и любовью лицо ее, святым чувством добра и любви сияли живые, выразительные очи ее.
— Оченно бы это хорошо было, Марко Данилыч, — обрадовалась Дарья Сергевна. — Тогда бы настоящая у вас служба была.
Все бы нашего согласу благодарны вам остались. Можно бы старицу позвать да хоть одну белицу
для пения… Старица-то бы в соборную мантию облеклась, белица-то демеством бы Пасху пропела… Как бы это хорошо было! Настоящий бы праздник тогда!.. Вот и Дунюшка подросла, а заправской Божьей службы еще и не слыхивала, а тут поглядела бы, хорошохонько помолилась бы. Послушала бы певицу…
— Не раньше, — согласился Смолокуров. — И в самом деле к Лещовым на Ветлугу разве писать. Никите Петровичу точно
все Керженски обители знакомы,
для меня он сладит дело, сегодня же погоню к нему нарочного.
— Если
все так, так, по мне, ничего, — молвил Марко Данилыч. — А как насчет обученья? Это и
для Дуни, и
для меня самое первое дело.
От Макарья Марко Данилыч на убранство его
всего навез; и обоев, и зеркал, и столов, и стульев, а
все красного да орехового дерева, посуды медной, хрустальной, фарфоровой и всякой всячины
для домашнего обихода накуплено было множество.
—
Все это так… Однако ж
для меня все-таки рыбная часть не к руке, Марко Данилыч, — сказал Самоквасов. — Нет, как, Бог даст, отделюсь, так прежним торгом займусь. С чего прадедушка зачинал, того и я придержусь — сальцом да кожицей промышлять стану.
— Ближе-то водяной не пускает, там, дескать, место
для пассажирских, а вам, говорит, где ни стоять —
все едино…
А кто по местам пойдет,
для тех сию минуту за деньгами поеду — при мне нет, а что есть у Василья Фадеева, того на
всех не хватит.
Не очень бы, казалось, занятен был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во
весь стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной
для других мольбой посмотрела она на отца.
— Да, Федор Меркулыч человек был мудрый и благочестивый, — продолжал Смолокуров. — Оттого и тюленем не займовался, опричь рыбы никогда ничего не лавливал. И бешенку на жир не топил, «грешно, говорил, таку погань в народ пускать,
для того что вкушать ее не показано…». Сынок-от не в батюшку пошел. В тюленя́
весь капитал засадить… Умно, неча сказать… Променял шило на свайку… Нет, дружище, ежели и вперед он так пойдет, так, едучи в лодке, пуще, чем в бане, угорит.
Для того прежде
всего позаботился он выстроить огромный дом, наподобие не то амстердамской, не то гамбургской биржи, и назвал тот дом «Главным домом».
Ото
всех отшатнулась, на
всех подула холодком и, ласкаясь к старому и полному немощей мужу, страстно его уверяла,
всеми клятвами заклинаясь, что, кроме его, нет у нее ничего заветного, что даже отец с матерью стали остудой
для нее.
Она тоже поросла дубами и внизу
вся проточена прорытыми
для ломки алебастра пещерами.
Самоквасов с Дмитрием Петровичем наперед в особой косной послали туда
все нужное
для гулянья.
Ловцы проворно вычистили бель и подвесили котелок над маленьким, нарочно
для стряпни разведенным костром.
Всю бель свалили в котелок и потом принялись стерлядей потрошить.
Для нее
все суета,
все мирская прелесть, греховное дело.
Будут там петь и играть, и позорить тебя, сын мой любезный, грозный хан
для неверных, милосердный царь ко
всем, чтущим Аллаха и его святого пророка».
Теперича
для нашего брата купца времена подошли хорошие: господа, почитай,
все до единого поистратились, кармашки-то у них поизорвались, деньжонкам не вод, — нам, значит, и можно свой интерес соблюдать.
— Не в пример бы лучше теперь же здесь на досуге нам порешить это дельце, — с заискивающей улыбкой молвил Морковников. — Вот бы мы сейчас с вами пошли в общу каюту да ушицу бы стерляжью али московскую соляночку заказали, осетринки бы хорошенькой, у них, поди, и белорыбицы елабужской можно доспеть. Середа ведь сегодня — мясного не подобает, а пожелаете, что же делать? Можем
для вас и согрешить — оскоромиться. Бутылочку бы холодненького распили —
все бы как следует.
— Слушаю-с.
Все будет в настоящей готовности
для вашей милости.
— Милости просим, милости просим! Хоть
всю осень гости́, хоть зимы прихвати — будем радехоньки, — говорил Сурмин вылезавшему из тележки Самоквасову. — Андрей, — обратился он к старшему сыну, — вели своей хозяйке светелку
для гостя прибрать, а Наталье молви, самовар бы ставила да чай в мастерской собрала бы. Милости просим, Петр Степаныч, пожалуйте, ваше степенство, а ты, Сережа, тащи в светелку чемодан, — приказывал другому сыну Ермило Матвеич.
— Хоша бы насчет племянненки — конечно, не жила она в обители, погостить лишь на краткое время приехала, и выкрали ее не из кельи, а на гулянке, опять же и
всю эту самокрутку сам родитель
для дурацкой, прости Господи, потехи своей состряпал…
Теперь
для меня
все одно, что помер он…
— Чего мне жалеть-то себя?.. — с каким-то злорадством, глазами сверкнув, вскликнула Фленушка. — Ради кого?.. Ни
для кого… И меня-то жалеть некому, опричь разве матушки… Кому я нужна?.. Ради кого мне беречь себя?.. Лишняя, ненужная на свет я уродилась!.. Что я, что сорная трава в огороде —
все едино!.. Полют ее, Петенька… Понимаешь ли? Полют… С корнем вон… Так и меня… Вот что!.. Чуешь ли ты
все это, милый мой?.. Понимаешь ли, какова участь моя горькая?.. Никому я не нужна, никому и не жаль меня…
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку, целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы
для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За
всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
Чудными, таинственными казались они ей, но
всего чудней,
всего таинственней был
для нее «духовный супруг».
Обладая этой чистотой
для достижения блаженства небесной любви, надо умерщвлять в себе
все помыслы,
все желания,
все хотенья телесные и душевные…
Но
для того надо претерпеть
все беды,
все напасти и скорби, надо
все земное отвергнуть: и честь, и славу, и богатство, и самолюбие, и обидчивость, самый стыд отвергнуть и всякое к себе пристрастие…
Братнина нищета и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника людей, из отреченника от мира преобразился в существо разумное — стал человеком… Много вышло из того доброго
для других, а
всего больше
для самого Герасима Силыча.
Тут
весь мир собрался и решительно объявил, что четвертухи оченно мало, надо целое ведро
для такой радости поставить, потому что в пятнадцать лет Герасимовой отлучки ревизских душ у них в Сосновке много понабавилось.
Пуще
всего жаль было Герасиму малых детей, а их было вдосталь и не
для такой скудости, в какой жил его брат; семеро на ногах, восьмой в зыбке, а большому
всего только десятый годок.
Горьким
для души, тяжелым
для совести опытом дошел он до убеждения, что правой веры не осталось на земле, что во
всех толках, и в поповщине, и в беспоповщине, и в спасовщине, вера столько же пестра, как и Никонова.
На другой день стал он хлопотать, чтобы
все братнино семейство освободить от рекрутства.
Для этого стоило им из казенной волости выписаться и выйти в купцы.
Герасим, хоть
для того же, чтоб избавить
всю братнину семью от рекрутчины, выходил в купцы, но сбирать денег ему не довелось, своих было достаточно.
Возвращаясь на родину, правда, он привез очень большие
для крестьянского обихода деньги, но после устройства дома, приписки в купцы и покупки земли залежных у него осталось
всего только две тысячи.
От той избы занялась другая, третья, и к утру ото
всех строений, что ставлены были у Марка Данилыча
для рабочих, только угли да головешки остались.
Чуть-чуть приподнявши картуз и поклонясь общим поклоном, приветствовал
всех Смолокуров, сквозь зубы процедивши чуть слышно: «Здравствуйте!»
Все поклонились ему, и затем, ни слова не молвивши, каждый принялся за свое дело. Чубалов вышел из-за прилавка, попросил сидевших на скамейке потесниться, обмахнул полой местечко
для Марко Данилыча и заботливо усадил его.
— Эти книги нельзя читать как попало. Надо знать, какую после какой читать, — сказала Марья Ивановна. — Иначе
все в голове может перепутаться. Ну да я тебе растолкую, чего не понимаешь… Нарочно
для того подольше у вас погощу.
Для тебя, ради одной тебя
все говорится,
все и делается!
— Пускай ее не глядит, — перебила Марья Ивановна. — Как знает, пусть так и делает. Верьте, Марко Данилыч, что Господь на
все призирает,
все к лучшему
для нас устрояет. Положитесь на него. Сами знаете, что на каждую людскую глупость есть Божья премудрость. На нее и уповайте.
Для того-то и надо
всю свою жизнь хранить девство, чтобы не поработить себя врагу погубителю,
для того-то и надо свое тело всяческими изнурять трудами, мучить его постом, страданьями…
И сыновья и племянница хоть и проводили
все почти время с гувернерами и учительницами, но после, начитавшись сначала «Четьи-миней» и «Патериков» об умерщвлении плоти угодниками, а потом мистических книг, незаметно
для самих себя вошли в «тайну сокровенную». Старший остался холостым, а меньшой женился на одной бедной барышне, участнице «духовного союза» Татариновой. Звали ее Варварой Петровной, у них была дочь, но ходили слухи, что она была им не родная, а приемыш либо подкидыш.
Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который раз, помни слова Писания: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости…» Да, во
всем, во
всем у людей Божьих
для языческого греховного мира тайна великая.
Будет он на воздух глаголющ…» А ежели я, или ты, или другой кто не понимаем странного языка, то глаголющий
для нас
все одно что иноязычный чужестранец.
Николай Александрыч, убедившись, что это был человек
для него подходящий, звал его к себе, предлагая и стол, и квартиру, и
все, что ему понадобится.
Весь потолок был расписан искусной кистью известного в свое время художника Боровиковского, бывшего в корабле Татариновой и приезжавшего в Луповицы
для живописных работ в только что устроенной там сионской горнице.
А
все вместе красивая, состроенная лукавым тюрьма
для святой и вечной души человеческой, излиянной из самого божества.
Громче и громче раздавалась хлыстовская песня. Закинув назад головы, разгоревшимися глазами смотрели Божьи люди вверх на изображение святого духа. Поднятыми дрожащими руками они как будто манили к себе светозарного голубя. С блаженным сделался припадок падучей, он грянулся оземь, лицо его исказилось судорогами, вокруг рта заклубилась пена. Добрый знак
для Божьих людей — скоро на него «накатило», значит, скоро и на
весь собор накати́т дух святой.
— Углубись в себя, Дунюшка, помни, какое время
для души твоей наступает, — говорила ей перед уходом Марья Ивановна. — Отложи обо
всем попечение, только о Боге да о своей душе размышляй… Близишься к светозарному источнику благодати святого духа —
вся земля,
весь мир да будет скверной в глазах твоих и
всех твоих помышленьях. Без сожаленья оставь житейские мысли, забудь
все, что было, — новая жизнь
для тебя наступает…
Всем пренебрегай,
все презирай, возненавидь
все мирское. Помни — оно от врага… Молись!!.
— Наслышан я, Дмитрий Петрович, что вы на свой товар цены в объявку пустили. Нахожу
для себя их подходящими. И о том наслышан, что желаете вы две трети уплаты теперь же наличными получить. Я бы у вас
весь караван купил. Да чтоб не тянуть останной уплаты до будущей ярманки, сейчас же бы отдал
все деньга сполна… Вот извольте — тут на триста тысяч билет. Только бы мне желательно, чтобы вы сейчас же поехали со мной в маклерскую, потому что мне неотложная надобность завтра дён на десяток в Москву отлучиться.