Неточные совпадения
Домой воротясь, Марко Данилыч справил по брате доброе поминовенье: по тысяче нищих кажду субботу
в его доме кормилось,
целый год канонницы из Комарова «негасиму» стояли, поминали покойника по керженским скитам, по черниговским слободам, на Иргизе, на Рогожском кладбище.
— Зачем певицу? Брать так уж пяток либо полдюжину. Надо, чтоб и пение, и служба вся были как следует, по чину, по уставу, — сказал Смолокуров. — Дунюшки ради хоть
целый скит приволоку́, денег не пожалею… Хорошо бы старца какого ни на есть, да где его сыщешь? Шатаются, шут их возьми, волочатся из деревни
в деревню — шатуны, так шатуны и есть… Нечего делать, и со старочкой, Бог даст, попразднуем… Только вот беда, знакомства-то у меня большого нет на Керженце. Послать-то не знаю к кому.
Марку Данилычу старица Божия понравилась;
целые вечера проводил он с ней
в беседах не только от Божественного писания, но и о мирских делах; ловкая уставщица была и
в них сведуща…
И были, и небылицы по
целым вечерам стала она рассказывать Марку Данилычу про девиц, обучавшихся
в московских пансионах, и про тех, что дома у мастериц обучались.
Нежно поглядывая на Дунюшку, рассказывал он Марку Данилычу, что приехал уж с неделю и пробудет на ярманке до флагов, что он, после того как виделись на празднике у Манефы, дома
в Казани еще не бывал, что поехал тогда по делам
в Ярославль да
в Москву, там вздумалось ему прокатиться по новой еще тогда железной дороге, сел, поехал, попал
в Петербург, да там и застрял на
целый месяц.
Смолокуров вошел
в комнату дочери проститься на сон грядущий. Как ни уверяла его Дуня, что ей лучше, что голова у ней больше не болит, что совсем она успокоилась, не верил он, и, когда, прощаясь,
поцеловал ее
в лоб, крупная слеза капнула на лицо Дуни.
То вдруг вышел он из береговых кустов, то перерезывает реку
в легкой лодочке, то входит
в ее каюту, то с яростью отталкивает армянина, когда тот нагнулся было к ней и, крепко обняв, хочет
целовать ее…
Целый ряд баржéй стоял на Гребновской с рыбой Марка Данилыча; запоздал маленько
в пути караван его, оттого и стоял он позадь других, чуть не у самого стрежня Оки. Хозяева обыкновенно каждый день наезжают на Гребновскую пристань… У прорезей, что стоят возле ярманочного моста, гребцы на косной со смолокуровского каравана ждали Марка Данилыча.
В первый еще раз плыл он на свой караван.
— Дурни!.. Хоть бы и вовсе заборов не было, и задатков ежели бы вы не взяли, все же сходнее сбежать. Ярманке еще
целый месяц стоять — плохо-плохо четвертную заработаешь, а без пачпорта-то тебя водяной
в острог засадит да по этапу оттуда. Разве к зи́ме до домов-то доплететесь… Плюнуть бы вам, братцы слепые!.. Эй, помя́нете мое слово!..
В чаянье другого двугривенного, а глядя по делу и
целого рублевика, проглаголавший писарь вскочил поспешно со стула, отвел Марка Данилыча
в сторону и, раболепно нагнувшись к плечу его, вполголоса стал уговаривать, чтоб он рассказал свою надобность, уверяя, что и без капитана он всякое дело может обделать.
Читает Марко Данилыч: ждут
в Петербург из Ливерпуля
целых пять кораблей с американским хлопком, а перед концом навигации еще немалого привоза ожидают… «Стало быть, и ситцы, и кумачи пойдут, и пряжу станут красить у Баранова, только матерьялу подавай».
Года полтора от свах отбоя не было, до тех самых пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на
целую зиму
в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять
в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить
в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
Вошел
в прихожую Зиновий Алексеич. Наташа быстро подскочила к отцу, сняла с него шапку и повисла у него на шее,
целуя заиндевевшую от мороза родительскую бороду.
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и все ему кажется
в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук
целых обозов с железом — не слышны ему. Холод по телу его пробегал, хоть знойный полдень
в то время пало́м пáлил.
Вот, сидя возле него, нежно смотрит она ему
в очи, играет кудрями, треплет по румяной щеке и
целует… Едва переводя дух, шепчет он ей о любви, шепчет страстные моленья; но чуть резкий порыв, чуть смелое движенье — хлоп по лбу ладонью, и была такова.
— Ну, целый-то день
в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет, а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит.
Татьяна Андревна легонько обняла,
поцеловала ее
в лоб и, немножко помолчав, спросила...
Доподлинно знаю, что у нее
в пустынном дворце по ночам бывает веселье: приходят к царице собаки-гяуры, ровно ханы какие
в парчовых одеждах, много огней тогда горит у царицы, громкие песни поют у нее, а она у гяуров даже руки
целует.
Вот Звезда Хорасана подходит к гяуру и
целует его
в уста.
Думал Меркулов пароход кабестанный нанять — и тут неудача: пароходов по Волге
в то время еще немного ходило, и все они были заподряжены на
целое лето.
Только что взглянул на Дуню Марко Данилыч, вдруг сам изменился
в лице. Ни гнева, ни досады. С нежностью
поцеловал он дочь.
В золотых мечтах она воображала первую встречу, радость, слезы счастья, крепкие объятья, горячие
поцелуи…
Взглянул он тут на нее. Облокотясь на правую руку, склонив головку, тихим взором смотрела она на него. И показалось ему, что
целое небо любви сияет
в лучезарных очах девушки. Хотел что-то сказать — не может, не смеет.
У Старого Макарья, бывало,
целый день
в монастыре колокольный звон, а колокола-то были чудные, звон-от серебристый, малиновый — сердце, бывало, не нарадуется…
— Однако ж ты, Митенька,
целую ночь с приключеньями, — весело смеясь, шутил Никита Федорыч. — То
в грязи вываляешься, то воровать пойдешь. Хорош, нечего сказать!
Таково вышло первое свиданье после долгой разлуки… И Бог знает, чем бы оно кончилось, если б сидевшей
в смежной комнате Татьяне Андревне не послышался тихий сдержанный голос Никитушки. Распахнув быстро двери, вбежала она и, сияя весельем и радостью, обняла Меркулова, горячо
целовала его и кропила слезами омрачившееся его лицо.
Наскоро покончив с Морковниковым, Никита Федорыч поспешил к невесте. Встреча была иная. Таким
поцелуем, о каком он во время разлуки мечтал, встретила теперь его Лиза…
В самозабвенном наслажденье душевным блаженством оба они утопали…
Так раздумывает сам с собой, идучи из обители Бояркиных, Петр Степаныч… Старая любовь долго помнится, крепче новой на сердце она держится: побледнел
в его памяти кроткий, миловидный образ Дуни Смолокуровой, а Фленушки, бойкой, пылкой, веселой Фленушки с мыслей согнать нельзя… Вспоминаются ночные беседы
в перелеске, вспоминаются горячие ее
поцелуи, вспоминаются жаркие ее объятия… «Ох, было, было времечко!..» — думает он.
Ласкает, нежит Манефа дочку свою, гладит ее по волосикам,
целует в головку, а у самой слезы ручьем.
Под Главным домом, у лавочки с уральскими камнями, часу
в первом дня стоял Веденеев и, накупив
целую кучу красно-кровавых рубинов, голубых сапфиров, сине-алых аметистов, малиновых турмалинов и белых, будто алмазы блестящих, тяжеловесов, укладывал их
в большую малахитовую шкатулку для первого подарка нареченной невесте. Едва отвел он глаза от игравших разноцветными переливами камней, увидал быстро, с озабоченным видом проходившего мимо Петра Степаныча.
В тоске и кручине после того
целые дни она проводила.
— Марье Ивановне наше наиглубочайшее! — входя
в комнату, весело молвил Марко Данилыч. — А я сегодня, матушка, на радостях: останную рыбку,
целых две баржи, продал и цену взял порядочную. Теперь еще бы полбаржи спустить с рук, совсем бы отделался и домой бы сейчас. У меня же там стройка к концу подходит… избы для работников ставлю, хозяйский глаз тут нужен беспременно. За всем самому надо присмотреть, а то народец-от у нас теплый. Чуть чего недоглядел, мигом растащут.
«Как же это умереть прежде смерти? Умереть и воскреснуть!» — теряясь
в мыслях, думала Дуня и потом стремительно бросилась к Марье Ивановне, стала обнимать ее, руки у ней
целовать и со страстным увлеченьем молить ее...
Многие годы так хозяйствовал Сила Петрович и стал одним из первых мужиков по
целому уезду, был он
в почете не у одних крестьян, и господа им не брезговали.
Так еще
в пустынном лесу на глинистых берегах Оки по
целым часам рассуждал Герасим, но, сколько ни думал, ответа на свои пытливые вопросы он не находил…
Тут весь мир собрался и решительно объявил, что четвертухи оченно мало, надо
целое ведро для такой радости поставить, потому что
в пятнадцать лет Герасимовой отлучки ревизских душ у них
в Сосновке много понабавилось.
Без малого полгода чуть не каждую неделю, а
в иную и по два раза надо было поить мир-народ сначала деревни Сосновки, а потом чуть не
целой волости.
И вот
целой ватагой, человек
в сотню, с гамом, со свистом и неистовым хохотом кинулись они от Железного дома и смяли все, что ни попалось им на пути.
— Что ты все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним днем глядишь? — с нежностью спрашивал у дочери Марко Данилыч, обнимая ее и
целуя в лоб. — Посмотрю я на тебя, ходишь ты ровно
в воду опущенная… Что с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя на душе, мое сокровище.
И под эти слова Гриша, накинув на Марфушу полу кафтана,
целует ее
в уста алые.
— Кажется, немножко понимаю, а впрочем, там много, что мне не по уму, — с простодушной, детской откровенностью и милой простотой отвечала Дуня, восторженно глядя на Марью Ивановну и горячо
целуя ее руку. — И
в других книжках тоже не всякое слово могу понимать… Неученая ведь я!.. А уж как рада я вам, Марья Ивановна!.. Вы ученая, умная — теперь вы мне все растолкуете.
С ханом
в большой дружбе, иной раз по
целым ночам с глазу на глаз они куликают.
— Отпустите, Марко Данилыч, — продолжала Марья Ивановна. — Каково
в самом деле
целый месяц ей одной быть. Конечно, при ней Дарья Сергевна останется, да ведь у нее и без того сколько забот по хозяйству. Дунюшке одной придется скучать.
Иное сталось, когда он прожил
в Петербурге
целую зиму.
— Пора отложить суету, время вступить вам на «путь». Я сама
в ваши годы пошла путем праведным, — понизив голос, сказала Варенька. — Однако пойдемте, я вам сад покажу… Посмотрите, какой у нас хорошенький садик — цветов множество, дядя очень любит цветы, он
целый день
в саду, и мама тоже любит… Какие у нас теплицы, какие растения — пойдемте, я вам все покажу..
В их
поцелуях ни стыда нет, ни соблазна, ничего нет дурного.
— Чего ж тебе еще, глупенькая? — подхватила Матренушка. —
Целуй ручку, благодари барыню-то, да и пойдем, я тебе местечко укажу. А к дяде и не думай ходить — вот что. Живи с Божьими людьми;
в миру нечего тебе делать. Здесь будет тебе хорошо, никто над тобой ни ломаться, ни надругаться не станет, битья ни от кого не примешь, брани да попреков не услышишь, будешь слезы лить да не от лиха, а ради души спасенья.
Целые дни корпел он
в вотчинной конторе, но, ежели случалось послать куда-нибудь по делам, всегда его посылали; ловкий был человек, во всяких случáях находчив, умел обращаться с людьми, умел и дела обделывать с ними.
А у нас
в церквах молитв сотни, тысячи, по
целым часам читают да поют их.
После этого разговора Строинский по
целым ночам просиживал с унтер-офицером и мало-помалу проникал
в «тайну сокровенную». Месяцев через восемь тот же унтер-офицер ввел его
в Бендерах
в сионскую горницу. Там все были одеты
в белые рубахи, все с зелеными ветвями
в руках; были тут мужчины и женщины. С венком из цветов на голове встретил Строинского при входе пророк. Грозно, даже грубо спросил он...
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.