Неточные совпадения
Около
того времени,
как француз на Москву ходил, серебряный рубль целковый стал
в четыре рубля ассигнациями, а медные пятаки да гривны
в прежней цене оставались.
Не смеялся он теперь,
как в то время, когда Самоквасов впервые рассказывал ему про свадьбу Василья Борисыча. Жалко ему стало Манефы и Таифу жаль; они ведь так пеклись о Дунюшке, так много любят ее.
— Помнишь, матушка Манефа тогда
в Шарпан уехала, а Василья-то Борисыча ко мне перевела на
время отлучки. Он
в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо
какие люди Прасковью Патаповну умчали… Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился.
На частые удары била стекаются
в келарню работные матери и белицы,
те, что, будучи на послушаниях, не удосужились быть на по́стриге… Вот и
та приземистая белица, что сейчас была во Фленушкиных горницах, а самой Фленушки все нет
как нет… «Дома, значит, осталась. Теперь самое лучшее
время идти к ней…» — думает Петр Степаныч.
В тот же день вечером Веденеев, сидя за чайным столом у Дорониных, рассказал,
как собирал он вести про Петра Степаныча. Много шутили, много смеялись над
тем,
как провел он старого Самоквасова, но не могли придумать, зачем понадобилось Петру Степанычу ехать
в скиты за Волгу. При Лизе с Наташей Веденеев смолчал о Фленушке, но, улучив
время, сказал о
том и Зиновью Алексеичу, и Татьяне Андревне. Зиновий Алексеич улыбнулся, а Татьяна Андревна начала ворчать...
Телятины простой народ ни за что на свете
в рот не возьмет,
в город возить ее из далекого захолустья накладно, а вскормить бычка тоже не барыш
какой, другое дело телушка,
та по
времени хозяйку молоком за корм да за уход наградит.
Только что восемь годков ей свершилось,
как оба они
в коротком
времени померли: отец,
в весеннюю распутицу переезжая Волгу,
в полынье утонул, мать после
того недель через восемь померла
в одночасье…
— А когда услышишь, что восклицают
в то время Божьи люди,
какие слова говорят и поют они, — соблазнишься, непременно соблазнишься, — продолжала Варенька.
В это самое
время сквозь толпу продрался мальчишка лет девяти. Закинув ручонки за спину и настежь разинув рот, глядел он на Софронушку. А
тот как схватит его за белые волосенки и давай трепать.
В истошный голос заревел мальчишка, а юрод во всю прыть помчался с погоста и сел на селе у колодца. Народ вало́м повалил за ним. Осталось на погосте человек пятнадцать, не больше.
—
В Манефиной, сударыня, — ответила Аграфена. — Возле самого Каменного Вражка. Много уж
тому времени-то. Двадцатый теперь год,
как услали моего хозяина, да двадцать два годочка,
как жила с ним замужем. Больше сорока годов, стало быть,
тому,
как я из обители.
—
Как же не знать матушку Манефу? — сказала Аграфена Ивановна. — При мне и
в обитель
ту поступила.
В беличестве звали ее Матреной Максимовной, прозванье теперь я забыла.
Как не знать матушку Манефу?
В послушницах у матери Платониды жила. Отец горянщиной у ней торговал, темный был богач, гремел
в свое
время за Волгой… много пользовалась от него Платонидушка.
На другой день, после
того как отец Прохор воротился домой, Аграфена Петровна к нему приехала. Сказанные им слова, что Дуня «пропала без вести», до
того поразили вихоревскую тысячницу, что вся она помертвела и долгое
время в себя не могла прийти. Отец Прохор догадался, что она не просто знакомая Смолокуровым, а что-нибудь поближе. Когда пришла
в себя Аграфена Петровна и немного поуспокоилась, сказал он...
— Что было,
то прошло, да и быльем поросло, — с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не
тот — укатали сивку крутые горки.
Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное
время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего
в моей жизни не было.
— И он тебя жалеет, и он по тебе сокрушается, — тихонько молвила Аграфена Петровна. — С
того времени сокрушается,
как летошний год уехал
в скиты. Так говорил он
в последнее наше свиданье и до
того такие же речи не раз мне говаривал… Свидеться бы вам да потолковать меж собой.
Не ответила Дуня, но с
тех пор Петр Степаныч не сходил у нее с ума. И все-то представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим,
каким видела его
в грезах
в луповицком палисаднике. Раздумывает она, как-то встретится с ним, как-то он заговорит, что надо будет ей отвечать ему. С ненавистью вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась душевной ее тревогой и, увлекши
в свою веру, разлучила с ним на долгое
время. Про Фленушку и про поездку Самоквасова
в Комаров и помина нет.
Любила Дуня вспоминать с ним про катанье
в косных по Оке и про
то время,
как видались они во
время Макарьевской.
В то время не один по одному,
как водится, а гурьбой ввалило
в избу с дюжину молодых парней. Маленько запоздали они — были на гулянке.
В пустобояровском кабаке маленько загуляли, а угощал Илюшка, угождавший Лизавете так, что никто другой и подходить к ней не смел.
Замолчал он, не говорит ни слова и Василий Борисыч. Между
тем Наталья поставила самовар на стол, поставила умелою рукой и расставила вынутую из погребца посуду. Видно было, что
в прежнее
время не жила она
в таких недостатках,
какие теперь довелось ей испытывать.
Решились
повременить, а
как в том году рождественский мясоед был короткий,
то, списавшись с Патапом Максимычем, положили обвенчаться перед Масленицей.
Долго взад и вперед ходил по келье Семен Петрович. Это была
та сама келья, где
в прежнее
время жила Фленушка. Сколько проказ тут бывало, сколько хохота и веселья, а теперь все стало могилой, с самих стен, казалось, веяло какой-то скукой. Порядочно-таки прошло
времени,
как вошла
в келью молодая, пригожая, но угрюмая и сумрачная белица. Ее никогда не видывал саратовец, бывая прежде
в Комарове.
— Матушка Манефа ни
в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь,
в Комарове, приехала сюда на короткое
время, а живет больше
в городе,
в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все одно и
то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу рука моя известна.
Как ни уговаривал и Груню съездить вместе Патап Максимыч, с ним не поехала: и
то ее дети по случаю свадьбы Самоквасовых долго оставались под призором нянек, хоть и были все
время в том же городе, где жила их мать, но за свадебными хлопотами она почти не видала их.
— Оно, конечно,
времени прошло много. Отца родного позабудешь, не
то что кого другого, — сказал Патап Максимыч. — Однако ж мне пора
в красильнях моих побывать. Оставайтесь покамест одни, люди ведь знакомые. А ты, Дарья Сергевна, закусочку покамест поставь, да водочки, да винца,
какое дома случилось. А я сейчас и назад. И до возврата моего закуски не убирай.
—
То же самое и она сейчас мне говорила, — сказал Мокей Данилыч. — А
как я один-то жизнь свою свекую? Кто ж мне на смертном одре глаза закроет? Кто ж будет ходить за мной во
время болезней? Спору нет, что будут
в моем доме жить Герасим Силыч с племянником, да ведь это все не женская рука. Да и хозяйка
в доме нужна будет.
Какое-то дело заставило его плыть на Низ. Он сел на один из самых ходких пароходов, ходивших тогда по Волге, на
том же пароходе ехали и Патап Максимыч с Никифором Захарычем. Патап Максимыч поместился
в каюте. Никифору Захарычу показалось так душно, и он отправился
в третий класс на палубу. Чапурин из своей каюты через несколько
времени вышел
в общую залу. Осмотрелся, видит четырех человек, из них трое были ему совсем не известны, вгляделся
в четвертого и узнал Алексея.
— Лодку! Лодку! — кричали между
тем бывшие на палубе. — Скорей
как можно лодку! Живей! Живей! Человек тонет! И
как это трап-от не приперли! Еще, пожалуй, отвечать придется, ежели потонет. А все это наши ребята заболтались
в Батраках с девками, да и забыли запереть трап
как следует. Ох, эта молодежь, прости Господи! — Такие голоса раздавались
в то время на палубе, а Алексей Лохматов больше и больше погружался
в воду.
В то время собрались
в Комарово почти без исключения все матери из всех обителей: точь-в-точь
как съезжались, бывало, они на соборы, там сбиравшиеся.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.