Неточные совпадения
— Пожурю! Лаской! — с насмешкой передразнила ее Анисья Терентьевна. — Не так, сударыня моя, не так… Что про это писано?.. А?.. Не знаешь? Слушай-ка, что: «Не ослабляй, бия младенца, аще бо лозою биеши его — не умрет, но здравее будет, ты бо, бия его по
телу, душу его избавляешь от смерти; дщерь ли имаши — положи на ню грозу свою и соблюдеши ю от телесных, да не свою волю приемши,
в неразумии проку́дит девство свое». Так-то, сударыня моя, так-то, Дарья Сергевна.
— Шабаш! — крикнул Самоквасов. Не хотел он, чтоб песенники продолжали старинную песню про то, как на лежавшее
в степи
тело белое прилетали три пташечки: родна матушка, сестра да молода вдова. Пущай, мол, подумает Авдотья Марковна, что про иное диво чудное
в песне пелося — пущай догадается да про себя хоть маленько подумает.
Сумрачен, пасмурен вышел и тихо пошел, не размышляя куда и зачем. Молча и дико смотрит вокруг, и все ему кажется
в желтом каком-то тумане. Шумный говор, громкие крики людей, стук и скрип тяжело нагруженных возов, резкий пронзительный стук целых обозов с железом — не слышны ему. Холод по
телу его пробегал, хоть знойный полдень
в то время пало́м пáлил.
Идет да идет Петр Степаныч, думы свои думая. Фленушка из мыслей у него не выходит. Трепетанье минувшей любви
в пораженном нежданным известием сердце. Горит голова, туманится
в глазах, по
телу дрожь пробегает.
Когда встревоженная выходкой Наташи Татьяна Андревна вошла к дочерям, сердце у ней так и упало. Закрыв лицо и втиснув его глубоко
в подушку, Наташа лежала как пласт на диване и трепетала всем
телом. От душевной ли боли, иль от едва сдерживаемых рыданий бедная девушка тряслась и всем
телом дрожала, будто
в сильном приступе злой лихоманки. Держа сестру руками за распаленную голову, Лиза стояла на коленях и тревожным шепотом просила ее успокоиться.
Вздохнул Флор Гаврилов. И ему давно уж вспало на ум, что Дмитрий Петрович «гулят». «А как ограбят, укокошат да
в воду?..» — думает и
телом, и душой преданный ему приказчик.
В той тележке, плотно укутавшись
в синий суконный, забрызганный грязью чекмень, дрожа всем
телом от сырости и студеного ветра, ежился и покачивался дремавший Самоквасов.
— Нет, никаким образом нельзя, — ответил Сурмин. — Мужчинам теперь вход
в часовню возбранен. Раздевают ведь там пострижéницу чуть не до́нага,
в рубахе одной оставляют… Игуменья ноги ей моет, обувает ее. Нельзя тут мужчине быть, нельзя видеть ему
тело черницы.
А тут, как нарочно, разные слухи пошли по ярманке: то говорят, что какого-то купчика
в канаве нашли, то затолкуют о мертвом
теле, что на Волге выплыло, потом новые толки: там ограбили, тут совсем уходили человека…
Едва переводя дух, раскрыв уста и содрогаясь всем
телом, пылающими очами смотрит
в исступлении Дуня на Марью Ивановну. Ровно огненный пламень, чудные, полупонятные слова разгорелись
в сокровенных тайниках сердца девушки… Она была близка к восторженному самозабвению, когда постигнутый им человек не сознает,
в себе он или вне себя…
Думали,
в реке потонул, но вода нигде мертвого
тела не вынесла; думали — не волки ли съели его, но сколько по лесу ни ходили — ни косточки, ни остатков Герасимовой одежды не нашли.
Одному из них, какому-то и
телом, и умом жиденькому баричу, ни слова по-русски не знавшему, тщедушный свой век где-то на теплых водах
в чужих краях изживавшему, доставались и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
Враг
в человеке только
телом владеет, оттого что им оно сотворено, а Богу принадлежит им созданная душа.
— Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко мне
в Фатьянку. При мне не пойдет она
в адские ворота, не возвратится
в язычество, — твердо и решительно сказала Марья Ивановна. — На «приводе» я, пожалуй, буду ее поручницей и все время, пока обитаю
в этом греховном
теле, стану поддерживать ее на «правом пути».
— Отлучение от части праведных, отлучение от небесных сил, отторжение от святейшего сонма поющих хвалебные песни пред агнцем, вечное страданье души
в греховном
теле, низведение
в геенну на нескончаемую власть врага, — торжественно говорил Николай Александрыч. — Вспомни, сестрица, вспомни, душевная моя.
Все встали. На Марью Ивановну «накатило». Она была
в восторге,
в исступленье, слово ее было «живое слово, святое, вдохновенное, пророческое». Всем
телом дрожа и сжимая грудь изо всей силы, диким, но торжественным каким-то голосом запела она...
И во гробе нове положил, покрывши,
Зарыл
тело в землю, камень положивши.
Повелел Спаситель — вам, врагам, прощати,
Пойдем же мы
в царствие тесною дорогой,
Цари и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время — все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна
тела борют здесь нас страсти,
Ты, Господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души
в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем — помогай нам!
Забудь о мире и суетах его, забудь и о
теле своем, будь равнодушна ко всему, что
в мире.
Как мертвец бледная,
в оцепенении стояла Дуня. Вне себя была она, дрожала всем
телом и плакала. Бережно довела ее Марья Ивановна до ближайшего диванчика и уложила. Варенька села возле Дуни, махая над ней пальмовой веткой.
Что росинка
в море-океане, то жизнь земного
тела в вечности!..
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и
тело обратятся
в ничто, — сказала Катенька. — Ни
тело тогда не чувствует, ни душа. Нет ни мыслей, ни памяти, ни воли, ни добра, ни зла, ни разума, ни безумия… Ты паришь тогда
в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство… Не испытавши, невозможно его понять… Одно слово — соединенье с Богом.
В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
— А ежель и мы со своей стороны
в сговор войдем? — вскричал Колодкин Алексей Никифорыч, широкоплечий, объемистый
телом купчина, с богатырской головой, обросшей рыжими курчавыми волосами. — Ежели, значит, и мы меж собой цены свои установим и свыше их копейки не накинем? Куда рыбу-то тогда сбудете? Не
в Оку ж ее пошвырять.
Каждый год не токмо во святую великую четыредесятницу, но
в каждый из четырех церковию установленных постов святым божественным тайнам
тела и крови Господней приобщаются.
Смутилась Дуня, трепет стал пробегать по ее
телу, не
в силах она была прямо смотреть на многолюбимую прежде подругу, слезы из глаз выступали.
От длинных речей и подступившего исступленья Денисов больше не мог говорить. Все его
тело корчило
в судорогах. Учащенно и тяжело вздыхал он, то и дело взмахивая руками, будто что-то ловил, наконец слабым, дрожащим, перерывчатым голосом дико запел...
— Что ж?.. Дело хорошее, — молвил Патап Максимыч. — Съезди
в самом деле, попроси. И от меня попроси, она самым лучшим порядком уладит все… Да что невеста не кажется?.. Неужто до сей поры нежит
в постели белой
тело свое?
Осиповские девки рассказали, как ему за посиделки у Мироновны тесть
в шею наклал, а женушка железным аршином до костей пробила грешное его
тело.
Недели полторы тому, как она
в бане парилась, а оттуда домой пошла очень уж налегке да, говорят еще, на босу ногу, а на дворе-то было вьюжно и морозно. Босыми-то ногами, слышь,
в сугроб попала, ну и слегла на другой день. Много ли такой надо? Сам знаешь, какая она
телом нежная, не то что у нас, простых людей, бабы бывают, той ни вьюга, ни сугроб нипочем.
Неточные совпадения
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества, ведь
в них толку теперь нет никакого, ведь это всё народ мертвый. Мертвым
телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Самосвистов явился
в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову,
в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его
тела.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили
в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо
тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
Хозяин залез
в халат безвыходно, предавши
тело бездействию, а мысль — обдумыванью большого сочиненья о России.
Так, как был,
в фраке наваринского пламени с дымом, должен был сесть и, дрожа всем
телом, отправился к генерал-губернатору, и жандарм с ним.