Неточные совпадения
Сладились наконец. Сошлись на сотне. Дядя Архип пошел к рабочим, все еще галдевшим на седьмой барже, и объявил им о сделке. Тотчас
один за другим стали Софронке
руки давать, и паренек, склонив голову, робко пошел за Архипом
в приказчикову казенку.
В полчаса дело покончили, и Василий Фадеев, кончивший меж тем свою лепортицу, вырядился
в праздничную одежу, сел
в косную и, сопровождаемый громкими напутствованиями рабочих, поплыл
в город.
Долго после того сидел он
один. Все на счетах выкладывал, все
в бумагах справлялся. Свеча догорала,
в ночном небе давно уж белело, когда, сложив бумаги, с расцветшим от какой-то неведомой радости лицом и весело потирая
руки, прошелся он несколько раз взад и вперед по комнате. Потом тихонько растворил до половины дверь
в Дунину комнату, еще раз издали полюбовался на озаренное слабым неровным светом мерцавшей у образов лампадки лицо ее и, взяв
в руку сафьянную лестовку, стал на молитву.
Босиком, штаны засучив выше колена, бойко ловцы похватавши рашни́ и бо́талы, бросились с ними на покрытую водою отмель.
Одни воду толкут и мутят ее, загоняя раков, другие рашни́ расставляют. Набежали мальчишки, сами охотой полезли
в реку и безо всяких снарядов принялись
руками раков таскать из нор, нарытых
в берегу под водою. Вынул ловец первую рашню — тихо возилось там десятка полтора крупных и мелких раков.
И потихоньку, не услыхала бы Дарья Сергевна, стала она на молитву. Умною молитвою молилась, не уставной.
В одной сорочке, озаренная дрожавшим светом догоравшей лампады, держа
в руках заветное колечко, долго лежала она ниц перед святыней. С горячими, из глубины непорочной души идущими слезами долго молилась она, сотворил бы Господь над нею волю свою, указал бы ей, след ли ей полюбить всем сердцем и всею душою раба Божия Петра и найдет ли она счастье
в том человеке.
Бурлаки
в кучу столпились, сами ни с места.
Один из них, коренастый, широкоплечий парень лет тридцати, ступил вперед, надел картуз и, подперши
руки в боки, нахально сказал Меркулову...
— Смолокуров, — сказал Дмитрий Петрович. — Марко Данилыч Смолокуров… Я ж ему и сказал, что цены на тюлень должны повыситься… Это еще было
в начале ярманки… Орошин вздумал было поддеть его, цен тогда еще никаких не было; а Орошину хотелось всего тюленя́, что ни есть его на Гребновской,
в одни свои
руки прибрать. Два рубля тридцать давал.
Один остался
в светелке Петр Степаныч. Прилег на кровать, но, как и прошлую ночь, сон не берет его… Разгорелась голова, руки-ноги дрожат,
в ушах трезвон,
в глазах появились красные круги и зеленые… Душно… Распахнул он миткалевые занавески, оконце открыл. Потянул
в светлицу ночной холодный воздух, но не освежил Самоквасова. Сел у окна Петр Степаныч и, глаз не спуская, стал глядеть
в непроглядную темь. Замирает, занывает, ровно пойманный голубь трепещет его сердце. «Не добро вещует», — подумал Петр Степаныч.
— Ну, этих книг Марко Данилыч вам не купит, — сказала Марья Ивановна. — Эти книги редкие, их почти вовсе нельзя достать, разве иногда по случаю. Да это не беда, я вам пришлю их, милая, читайте и не
один раз прочитайте… Сначала они вам покажутся непонятными, пожалуй, даже скучными, но вы этим не смущайтесь, не бросайте их — а читайте, перечитывайте, вдумывайтесь
в каждое слово, и понемножку вам все станет понятно и ясно… Тогда вам новый свет откроется, других книг тогда
в руки не возьмете.
— Пьяников, пьяников!.. — радостно смеясь и весело глядя на Герасима, подобрав
руки в рукава рубашонки и прыгая на
одной ножке, весело вскрикивал Саввушка.
Там же старинщики обыкновенно держали раскольничьи бумажные венчики, что полагаются на покойников, разрешительные молитвы, что кладутся им
в руку во время отпеванья, и вышедшие из
одних с ними подпольных типографий «Скитские покаяния», «Соловецкие челобитные», буквари и другие книги,
в большом количестве расходящиеся между старообрядцами.
И
в хороводах, и на боях везде бывал горазд Алеша Мокеев. Подскочил к
одному Мотовилову, ткнул кулаком-резуном
в грудь широкую, падал Сидор назад, и Алеша, не дав ему совсем упасть, ухватил его поперек дебелыми
руками да изо всей мочи и грянул бойца о землю.
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило,
один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему
в бедро угодил, где лядвея
в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно
рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый
в ясных очах, темным мороком покрыло их.
Стоны, дикие крики, стукотня кулачных боев и громкая ругань носятся над луговиной и сливаются
в один страшный гул. Всюду искаженные злобой, окровавленные, свирепые лица, рассеченные скулы, вспухшие губы, расшибленные
руки и груди.
Но вдруг иные мысли зароились у него
в голове: «Отписывает Корней, всю, слышь, икру Орошин, подлец, на месте скупил
в одни свои
руки… Свинья чудская!.. Теперь у Макарья что хочет, то и почнет по части икры делать! Издохнуть бы тебе, окаянному!»
— Увидишь людей Божьих, и мужчин и женщин вместе,
в одних белых рубашках, с пальмами
в руках — и тоже соблазнишься?.. А между тем тут тайна. Почему святых, праведных зовут «людьми Божьими»? Потому что запечатлены они печатью Бога живого.
Там, задрав ноги кверху и ловя
рукой мух, осыпавших потолок и стены, лежал спиной на лавке,
в одной рубахе, раскосмаченный дьякон Мемнон и во всю мочь распевал великий прокимен первого гласа: «Кто Бог велий, яко Бог наш…» Прерывал он пение только руганью, когда муха садилась ему на лицо либо залезала
в нос или
в уста, отверстые ради славословия и благочестного пения.
— А это что? — спросила Дуня, указывая на картину «Ликовствование». На ней изображен был Христос с овечкой на
руках, среди круга ликующих ангелов.
Одни из них пляшут, другие плещут
руками, третьи играют на гуслях, на свирелях, на скрипках, на трубах. Внизу царь Давид пляшет с арфой
в руках и плещущие
руками пророки и апостолы. Подвела Марья Ивановна Дуню к картине.
Медленным шагом, с важностью во взоре,
в походке и голосе, Николай Александрыч подошел к столу, часто повторяя: «Христос воскресе! Христос воскресе!» Прочие стали перед ним полукругом — мужчины направо, женщины налево. И начали они друг другу кланяться
в землю по три раза и креститься
один на другого обеими
руками.
Быстрее и быстрее кружатся. Дикие крики, резкий визг, неистовые вопли и стенанья, топот ногами, хлопанье
руками, шум подолов радельных рубах, нестройные песни сливаются
в один зычный потрясающий рев… Все дрожат, у всех глаза блестят, лица горят, у иных волосы становятся дыбом. То
один, то другой восклицают...
— Не Дарья же Сергевна, не Авдотья же Марковна. Я сам не
один раз слыхал от Марка Данилыча, что обе они
в эти дела у него не входят, — сказал Патап Максимач. — Кто-нибудь распоряжался же, у кого-нибудь были же деньги на
руках?
— Вот!
Одной рукой людей от телесной смерти спасают, а другой ведут их
в вечную смерть,
в адскую погибель, — вздохнув и поникнув седой головой, сказал отец Прохор. — Доколе, Господи, терпишь ты им?
Порешу,
руки наложу на себя — уж лучше
один конец, чем всю жизнь
в тоске да
в печалях изжить».
Патап Максимыч своими
руками отпер железный сундук. На столе, поставленном возле, стал он раскладывать найденные бумаги —
в одну сторону откладывать тучные пачки серий, ломбардные билеты, наличные деньги; по другую векселя — и сохранные расписки,
в третью сторону клал купчие крепости и закладные разных людей. Особо клал Патап Максимыч счета и торговые книги, особо контракты и условия. Завещания не нашлось.
— Когда с Груней мы к нему приехали, был он без языка и только
одной рукой владел немножко. Груня поехала
в Рязанскую губернию за дочерью его. И
в тот день, как они воротились, другой удар случился с ним. Так и покончил жизнь.
— Матушка Манефа ни
в какие дела теперь не вступает, все дела по обителям мне препоручила, — сказала мать Филагрия. — Теперь она здесь,
в Комарове, приехала сюда на короткое время, а живет больше
в городе,
в тех кельях, что накупила на случай выгонки. Целая обитель у нее там, а я здешними делами заправляю, насколько подает Господь силы и крепости. Отдайте мне, это все
одно и то же. И прежде ведь матушка Манефа принимала, а расписки всем я писала. Ермолаю Васильичу
рука моя известна.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни
одной души
в прихожей. // Он
в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним,
одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на
руку щекой.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив
рукой свои черные густые волосы.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а
в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас
в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел
в бричку.
У всякого есть свой задор: у
одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места
в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть
одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою
рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как
рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Но господа средней
руки, что на
одной станции потребуют ветчины, на другой поросенка, на третьей ломоть осетра или какую-нибудь запеканную колбасу с луком и потом как ни
в чем не бывало садятся за стол
в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, [Сомовий плёс — «хвост у сома, весь из жира».