И рвет и мечет, на кого ни взглянет, всяк виноват. Пришел в работную, и потолок и стены новой избы, ровно сажа. Развоевался на работников, будто они виноваты, что печи дымят. Кричит, лютует, то на того, то на другого кидается с бранью, с руганью, а сам рукава засучает. Но теперь не весна, работники окрысились, зашумели, загалдели, и, только что крикнул хозяин: «Сейчас велю всех со двора долой!», они повскакали и закричали задорно
в один голос: «Расчет давай, одного часа не хотим работать у облая».
Неточные совпадения
На миг, на
один только миг, сверкнули искры
в очах Татьяны Андревны и дрогнули губы. Пригорюнилась она и тихим, чуть слышным
голосом покорно промолвила...
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным
голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно, ни минуты покоя не знала. Что ни делаю, что ни вздумаю, а все
одно да
одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким
голосом говорил со мной, что меня то
в жар, то
в озноб.
Совсем, бывало, стемнеет, зелеными переливчатыми огоньками загорятся
в сочной траве Ивановы червяки, и станут
в тиши ночной раздаваться лесные
голоса; то сова запищит, как ребенок, то дергач вдали затрещит, то
в древесных ветвях птица впросонках завозится, а юный пустынник, не чуя ночного холода,
в полном забытьи, стоит, долго стоит на
одном месте, подняв голову и вперив очи
в высокое небо, чуть-чуть видное
в просветах темной листвы деревьев…
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за брата: двое на него наскочило,
один губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему
в бедро угодил, где лядвея
в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким
голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый
в ясных очах, темным мороком покрыло их.
Медленным шагом, с важностью во взоре,
в походке и
голосе, Николай Александрыч подошел к столу, часто повторяя: «Христос воскресе! Христос воскресе!» Прочие стали перед ним полукругом — мужчины направо, женщины налево. И начали они друг другу кланяться
в землю по три раза и креститься
один на другого обеими руками.
— Тайна, от веков сокровенная, избрáнным только открыта, — строгим, не допускающим противоречия
голосом, садясь на диван, проговорила Варенька. — Тайну от веков и родов сокровенную, ныне же
одним святым только открытую, которым восхотел Бог показать, сколь велико богатство славы его, сокрытое от язычников
в тайне сей. Поняла?
Ворота
в помещичью усадьбу были заперты изнутри, и, сколько ни стучался
в них Василий Фадеев, отклика не было,
одни собаки, заливаясь
в пять либо
в шесть
голосов, лаяли, рычали и визжали на дворе, просовывая злобные оскаленные морды
в низкую подворотню.
Пошел вдоль по поселку Фадеев: у
одного дома постучится, у другого
в истошный
голос покричит — везде ровно мертвые.
— Только-то? — прежним
голосом ласки промолвила с улыбкой Варенька. — Чем же тут смущаться?.. Не
в один Успенский пост, а всю жизнь надо поститься… Но что такое пост? Не
в том он, чтобы молока да яиц не есть — это дело телесное, нечего о нем заботиться. Душой надо поститься, скорбеть, ежели совесть тебя
в чем-нибудь зазирает. Сердце смиренное, дух сокрушенный — вот настоящий пост.
Слышит Дуня — смолкли песни
в сионской горнице. Слышит — по обеим сторонам кладовой раздаются неясные
голоса, с
одной — мужские, с другой — женские. Это Божьи люди
в одевальных комнатах снимают «белые ризы» и одеваются
в обычную одежду. Еще прошло несколько времени,
голоса стихли, послышался топот, с каждой минутой слышался он тише и тише. К ужину, значит, пошли. Ждет Дуня. Замирает у ней сердце — вот он скоро придет, вот она узнает тайну, что так сильно раздражает ее любопытство.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным
голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. —
В прошлом году во все время, что, помнишь, с нами
в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже… Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего не вытерпела, чего не перенесла я
в ту пору… Но и тебе даже ни слова о том не промолвила, а с кем же с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. — И, рыдая, опустилась
в объятья подруги.
И до самого расхода с посиделок все на тот же
голос, все такими же словами жалобилась и причитала завидущая на чужое добро Акулина Мироновна. А девушки пели песню за песней, добры молодцы подпевали им. Не
один раз выносила Мироновна из подполья зелена вина, но питье было неширокое, нешибкое,
в карманах у парней было пустовато, а
в долг честная вдовица никому не давала.
Простился с зятем Чапурин по-доброму, по-хорошему, ласково простилась с ним и теща, а Прасковья Патаповна злобно завыла
в источный
голос, узнав о внезапном отъезде не
один раз битого ею мужа.
— Упали! Упали! — раздались
голоса на палубе, но никто ни с места. Не зная, кто упал, Никифор Захарыч, мигом сбросив с себя верхнюю одежду, бросился
в Волгу. Недаром его смолоду окунем звали за то, что ему быть на воде все
одно, что по земле ходить, и за то, что много людей он спас своим уменьем плавать.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят
в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Неточные совпадения
Один среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.
Между тем псы заливались всеми возможными
голосами:
один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он
один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Зажмуря глаза и приподняв голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться
голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется
в один звукосогласный хор, не переча друг другу.
Голос, которым он произнес это, заключал
в себе что-то потрясающее, так что заставил вскрикнуть всех
в одно время:
Здоровый, свежий, как девка, детина, третий от руля, запевал звонко
один, вырабатывая чистым
голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило — и разливалась беспредельная, как Русь, песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись сами певцы
в ее беспредельности.