Неточные совпадения
Мрачно стало смотреть на
мир и на
всех людей, опричь подраставшей Дуни, — в нее же душу свою положил.
Все в
мире растлено его прелестью: земля осквернена вглубь на тридцать сажен, реки, озера, источники нечисты от его тлетворного дыханья; потому и нельзя ни пить, ни есть ничего, не освятив наперед брашна иль питья особой молитвой.
Творить брань со антихристом и со
всеми его слугами — подвиг доблестный, доставляющий в здешнем
мире гонения, а в будущем неувядаемые, светозарные венцы.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное, от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу
все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на
вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и тем возвеселила бы дни своего сожителя и лета бы его
миром исполнила…
— Да, — сказал Веденеев, — сломился бы, ежели б промеж нас
мир да совет были, ежели бы у нас
все сообща дела-то делали. А то что у нас?.. Какое согласие?.. Только и норовят, чтобы врозь да поперек, да нельзя ли другу-приятелю ножку подставить…
Но всехвальная рогожская учительница мать Пульхерия на то, бывало, говаривала: «Был бы в вере тверд, да был бы всегдашним нашим заступником пред сильными внешнего
мира, и
все согрешения его вольные и невольные, яже словом и яже делом, на свою душу беру».
— Нас этим не напугаешь, не больно боимся. И никто с нами ничего не может сделать, потому что мы артель,
мир то есть означаем. Ты понимай, что такое
мир означает! — изо
всей мочи кричал тот же бурлак, а другие вторили, пересыпая речи крупною бранью.
Распахнулась там занавеска… «Проснулась, встает моя дорогая… — думает Петр Степаныч. — Спроважу Ермила, к ней пойду… Пущай их там постригают!.. А мы?.. Насладимся любовью и
все в
мире забудем. Пускай их в часовне поют! Мы с нею в блаженстве утонем… Какая ножка у нее, какая…»
Переходя из одного толка спасова согласия в другой, переходя потом из одной секты беспоповщины в иную, шесть раз Герасим перекрещивался и переменял имя, а поступая в Бондаревскую секту самокрещенцев, сам себя окрестил в дождевой воде, собранной в купель, устроенную им самим из молодых древесных побегов и обмазанную глиной, вынутой из земли на трех саженях глубины, да не осквернится та купель дыханием везде присущего антихриста, владеющего
всем видимым
миром,
всеми морями,
всеми реками и земными источниками…
Все из книг узнал и
все воочию видел Герасим, обо
всем горячий искатель истины сто раз передумал, а правой спасительной веры так-таки и не нашел. Везде заблужденье, всюду антихрист… И запала ему на душу тяжелая дума: «Нет, видно, больше истинной веры,
все, видно, растлено прелестью врага Божия. Покинул свой
мир Господь вседержитель, предал его во власть сатаны…» И в душевном отчаянье, в злобе и ненависти покинул он странство…
И с того часа он ровно переродился, стало у него на душе легко и радостно. Тут впервые понял он, что значат слова любимого ученика Христова: «Бог любы есть». «Вот она где истина-то, — подумал Герасим, — вот она где правая-то вера, а в странстве да в отреченье от людей и от
мира навряд ли есть спасенье… Вздор один, ложь. А кто отец лжи?.. Дьявол. Он это
все выдумал ради обольщенья людей… А они сдуру-то верят ему, врагу Божию!..»
Братнина нищета и голод детей сломили в Чубалове самообольщенье духовной гордостью. Проклял он это исчадие ада, из ненавистника людей, из отреченника от
мира преобразился в существо разумное — стал человеком… Много вышло из того доброго для других, а
всего больше для самого Герасима Силыча.
Твоя душа, да родителя твоего, да братана Ивана, что в солдаты пошел, —
все ваши души на
мир разложены.
Вошел, Богу как следует помолился,
всем поклонился, «здравствуйте» сказал, а потом и зачал доказывать, что ведерка на
мир очень недостаточно и потому Герасиму Силычу беспременно надо пожертвовать на другое.
Постановив такой
всем по душе пришедшийся приговор, мир-народ еще выпил на радостях.
Но тут подвернулся двоюродный брат сиротки, что жил у ее отца в работниках; он укланял и упоил
мир, чтобы ему сдали опеку: я-де
все дела покойника знаю и товар сбуду и долги соберу,
все облажу как следует.
Еще впервые осияла она зачерствелое сердце отреченника от
мира, осияла сердце, полное гордыней ума, нетерпимое ко
всему живому, человеческому.
— Вина
миру пропоено на двести на десять целковых… здешнему старосте две синеньких — десять рублев… писарю сотня… голове пятьдесят… в правлении тридцать… окружному пятьсот… помощнику окружного да приказным пятьдесят… управляющему тысяча… палатским приказным триста… да по мелочам, на угощенья да на извозчиков приказным, секретаря в баню возил, соборному попу на ряску купил — отец секретарю-то, — секретарше шаль,
всего двести пятьдесят; итого, значит, две с половиной тысячи.
После столь мудрых и справедливых рассуждений пришел от лица мир-народа к Чубаловым староста и объявил мирское решение: перебирались бы они
все на житье в город, а дом и надельные полосы отдали бы в
мир.
За старостой
весь мир-народ к чубаловскому двору привалил.
Говорили Чубаловы с тем, с другим мужиком порознь, говорили и с двумя, с тремя зарáз, и
все соглашались, что хотят из деревни их согнать не по-Божески, что это будет и перед Богом грех, и перед добрыми людьми зазорно, но только что мир-народ в кучу сберется, иные речи от тех же самых мужиков зачнутся: «Вон из деревни!
Да что об этом толковать — теперь у нас своя земелька,
миру кланяться нé пошто, горлодеров да коштанов ни вином, ни чем иным уважать не станем, круговая порука до нас не касается, и во
всем нашем добре мы сами себе хозяева; никакое мирское начальство с нас теперь шиша не возьмет.
— А ежель сродников не отыщется, тогда мы кому?.. — сказал плешивый. — Выморок-от на
мир ведь идет. Стало быть, и у нас
все угодья
миру достанутся?
— Вы́морок идет на
мир только у крестьян, — сказал волостной голова. — Дворянским родам другой закон писан. После господ выморок на великого государя идет. Царь барскому роду жаловал вотчину, а когда жалованный род
весь вымрет, тогда вотчина царю назад идет. Такой закон.
Распотешил служивый россказнями своими и прибаутками
весь мир-народ миршенский,
весь мир-народ якимовский и
мир иных сел и деревень.
Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который раз, помни слова Писания: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости…» Да, во
всем, во
всем у людей Божьих для языческого греховного
мира тайна великая.
— А знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений жизнь Божия человека? — сказала Варенька. — Тесный путь, тернистый путь избираешь ты… Совладаешь ли с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится на тебя
всей силой, только бы сбить тебя с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему
мир, исполненный грехов и суеты…
Болезненно отозвалась на ней монастырская жизнь. Дымом разлетелись мечты о созерцательной жизни в тихом пристанище, как искры угасли тщетные надежды на душевный покой и бесстрастие. Стала она приглядываться к мирскому, и
мир показался ей вовсе не таким греховным, как прежде она думала; Катенька много нашла в нем хорошего… «Подобает
всем сим быти», — говорил жене Степан Алексеич, и Катеньку оставили в покое… И тогда
мир обольстил ее душу и принес ей большие сердечные тревоги и страданья.
Забудь о
мире и суетах его, забудь и о теле своем, будь равнодушна ко
всему, что в
мире.
Много раз говаривала ей Марья Ивановна, говорила и Варенька, что, вступая на путь Божий, должно отречься от
мира, от отца с матерью, ото
всего рода, племени.
— Должна ты отречься от
мира и ото
всего, что в нем есть, — продолжал Николай Александрыч.
Обещаюсь я тебе, Господи, на всякий день и на всякий час удаляться от
мира и
всей суеты его и
всего разврата его.
— Никак вы с ума сошли, Никита Федорыч! — вскочив со стула, вскричал Марко Данилыч. — По
миру нас хотите пустить?.. Ограбить?.. И себя разорите и нас
всех!.. Хорошее ли дело с ближними так поступать?
— Они Богу молятся за
мир христианский, — заметила жена удельного головы. — Нам-то самим как молиться?.. Дело непривычное, неумелое. У нас и делá, и заботы, и
все, а пуще
всего не суметь нам Бога за грехи умолить, а матушки, Христос их спаси, на том уж стоят — молятся как следует и тем творят дело нашего спасения.
И потом стала говорить, что вот идет посол от закавказских братьев. Наставит он на всяко благо. Забудем скорби и печали, скоро настанет блаженный день света и славы. С любовью и упованьем станем ждать посланника. Что ни повелит,
все творите, что ни возвестит,
всему верьте. Блюдитесь житейской суеты, ежечасно боритесь со злым, боритесь с лукавым князем
мира сего, являйте друг ко другу любовь, и благодать пребудет с вами.
— Кто же неволит тебя оставлять мирские посты? Они ведь телесные… — сказала Варенька. — Постничай, сколько душе угодно, только не смущай себя. Было бы у тебя сердце чисто да вера истинная, без сомнений. Помни, что ты уже в ограде спасения… Помни клятву, что не будет у тебя сомнений, что
всю жизнь будешь удаляться от
мира и
всех его забот и попечений, ото
всей злобы и суеты его… Ведь тебе открыта тайна Божия?… Ведь ты возлюбила праведную веру?..
— Жили мы, жили с тобой, подружились, съединились душами, — со страстным увлеченьем, тоскливым голосом продолжала речи свои Варенька. — И вдруг ничего как не бывало!.. Станем мы по тебе тосковать, будем сокрушаться, а ты?.. Забудешь и нас, и святую сионскую горницу…
Все забудешь… Опять погрязнешь в суете, погрузишься в
мир страстей и утех… И, горючьми слезами обливаючись, будем мы поминать тебя.
— Теперь она ни с кем не говорит, — после короткого молчанья продолжала Варенька. — Сидит взаперти, плачет, тоскует, жалуется, что ее обманули, уверив, что достигла она совершенного ведения, а
всей тайны не открыли. Сильно в ней сомненье…
Мир влечет ее. Устоит ли она против прельщений его?
Все несчастья,
все напасти,
все печали и безысходное горе еще в здешнем
мире над тобой разразятся, а в том веке вечная тебе гибель во узах нечистого…
— Пускай и ваш гость, пускай и
все, кому до меня есть дело, знают, что я иду в
мир, — резким голосом сказала она Марье Ивановне.
—
Все помню, ничего не забыла, знаю и то, что я больше не ваша, — сказала Дуня. — В
мир хочу, хочу его отрад и радостей. Я уж писала к тятеньке, чтоб он скорей приезжал за мной. Жду не дождусь его.
Такие даже бывают, что не только за своего, а за всякого носящего образ и подобие Божие
всем пожертвуют для спасения его от какой-нибудь беды, подвергнутся гневу сильных
мира, сами лишатся
всего, а человека, хоть им вовсе не знакомого, от беды и напасти спасут.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину
всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время
всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, //
Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать
всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него
все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они
все даром бременят землю!