Неточные совпадения
Звала
себя «благородною» и потому шляпки носила да чепчики, шлялась по дворянским домам и чиновничьим, но, не
видя там большого припеку, нисходила своими посещеньями до «неблагородных», даже до самых последних мещан.
И Анисья Терентьевна, еще ничего не
видя, утешала уж
себя мыслию, что Марко Данилыч хорошенький домик ей выстроит, наполнит его всем нужным, да, опричь того, и деньжонок на разживу пожалует.
— Полноте, Марко Данилыч, ничего не
видя, убивать
себя. Как это не стыдно! А еще мужчина! — уговаривала его Дарья Сергевна. — На таком многолюдстве она еще не бывала, что мудреного, что головка заболела? Бог милостив! Вот разве что? — быстро сказала Дарья Сергевна.
Зорко глядя на приятеля, думает сам про
себя Смолокуров: «Врешь, не обманешь, Лизавету за него ладишь. Насквозь
вижу тебя… Недаром вечор она, ровно береста на огне, корчилась, как речь зашла про Меркулова».
Живя на мельнице, мало
видели они людей, но и тогда, несмотря на младенческий еще почти возраст, не были ни дики, ни угрюмы, ни застенчивы перед чужими людьми, а в городе, при большом знакомстве, обходились со всеми приветно и ласково, не жеманились, как их сверстницы, и с притворными ужимками не опускали, как те, глаз при разговоре с мужчинами, не стеснялись никем, всегда и везде бывали веселы, держали
себя свободно, развязно, но скромно и вполне безупречно.
Самодовольно похаживал он на званых вечерах в Купеческом клубе,
видя, как его дочери привлекают на
себя общее внимание, как блестят красой, ловкостью и разумными разговорами.
И успокоилась душа у Марка Данилыча; радостный, благодушный пошел он
себе на покой. Проходя мимо Дуниной горницы, тихонько отворил дверь поглядеть на свою ненаглядную.
Видит: стоит на молитве.
А господин честной, ровно ничего не
видит и ничего не слышит, уплетает
себе арбуз да зернышки в воду выплевывает.
Видя, что Морковников внимательно присматривается к стоявшим на прилавках золотом и яркими красками испещренным коробочкам, счел он его за городового и тотчас зáзвал к
себе.
— По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда от них доставалось, и я не ушел, зачем,
видишь, я у
себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
— Обидно ведь, батька… До кого не доведись, всяк оскорбится, — продолжала брюзжать Татьяна Андревна. — Словно родного привечали, а он,
видишь ли, как заплатил. На речи только, видно, мягок да тих, а на сердце злобен да лих… Лукавый человек!.. Никто ж ведь его силком к
себе не тянул, никто ничем не заманивал; ну, не любо, не знайся, не хочешь, не водись, а этак, как он поступил, на что это похоже?
В тоскливом раздумье, в безнадежном унынье, ничего не
видя, ничего вкруг
себя не слыша, проходил Герасим Силыч по шумной саратовской пристани и в первый раз возроптал на
себя, зачем он почти весь свой капитал потратил.
— Отпустите-ка ко мне на это время Дунюшку-то, — сказала Марья Ивановна. — Ей бы было повеселее: у меня есть племянница ее лет, разве маленько будет постарше. Они бы подружились. Племянница моя девушка хорошая, добрая, и ей тоже приятно было бы
видеть у
себя такую милую гостью, и Дуне было бы весело. Сад у братьев огромный, десятинах на четырех, есть где погулять. И купанье в саду, и теплицы. Отпустите, Марко Данилыч, привезу ее к вашему возврату в сохранности.
Но Дуня будто не в
себе была, ничего не слышала, ничего не
видела, кроме исступленьем сверкавших глаз пророчицы и жаром пышущего ее лица.
— Ни Марья Ивановна, ни ты не говорили мне про то, что
видела и слышала я на раденьях. Я представить
себе не могла, чтоб это было так исступленно, без смысла, без разума.
— Вот всякий гляди да кáзнись, — тараторила разбитная приживалка чиновница Ольга Панфиловна. — Всяким добром ублаготворял мерзких паскуд, как вон эта злоязычница Аниська Красноглазиха… Не чем другим, а этим самым и навел на
себя гнев Господень. И осетрины-то ей, бывало, и белужины, и икры, и дров, и муки, и всякой всячины. Чем бы настоящим бедным подать, тем, что в нищете проводят жизнь благородную, он только этой гадине. А пошарь-ка в коробье у проклятой Аниськи,
увидишь, сколь бедна она.
Не слышит Дуня ни песни, ни восклицаний. Напрасно ждут от нее вдохновений.
Видя, что сидит она безответная, бывшие в сионской горнице стали было меж
собой переговаривать...
Блюдите же
себя опасно, а главное, о том постарайтесь, чтоб, уехав домой, наша гостья не рассказала кому о том, что
видела и слышала здесь.
Судя по времени, Дуня подумала, что горничная пришла постель убрать, поспешно отворила дверь и
увидела перед
собой Марью Ивановну.
— Всего не могу сегодня рассказать, — молвил Егор Сергеич. — Дай успокоиться, дай в
себя прийти, с мыслями собраться. Духом бодр, но плоть немощна. Отдохну, успокоюсь, завтра все расскажу, что
видел и слышал за Кавказом, чему был очевидцем и что слыхал от людей, стоящих доверия.
— Благодетель наш! Век за вас будем Бога молить. Не оставляете убогих щедротами… Петрович-то как станет жалеть, что не посчастливилось ему
видеть вас у
себя в доме.
— Нет, каждый раз, бывало, как
увижу его, радостно и весело станет на душе, — отвечала Дуня. — А потом вдруг нахлынет тоска со всего света вольного и заноет сердце, кровью обливаючись. И каждый раз после того долго бывала я как сама не в
себе. На уме мутится, мысли путаются.
— Может, и
увидишь, — улыбаясь, сказала Аграфена Петровна. — Теперь он ведь в здешних местах, был на ярманке, и мы с ним видались чуть не каждый день. Только у него и разговоров, что про тебя, и в Вихореве тоже. Просто сказать, сохнет по тебе, ни на миг не выходишь ты из его дум. Страшными клятвами теперь клянет он
себя, что уехал за Волгу, не простившись с тобой. «Этим, — говорит, — я всю жизнь свою загубил, сам
себя счастья лишил». Плачет даже, сердечный.
— На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, — молвила Аграфена Петровна. — Тебе словечка о том не промолвил, а мне на этом самом месте говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на
себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка… Ежели он над
собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать на душе твоей… А любит тебя, сама
видишь, что любит. Однако ж пойдем.
— Разводи бобы-то! Точно я двухлетний ребенок, ничего не
вижу, ничего не понимаю, — с усмешкой сказала Аграфена Петровна. — Лучше вот что скажи — неужто у тебя еще не вышли из памяти Луповицы, неужели в самом деле обрекла ты
себя на девичество?
Плетня, однако же, парни не тронули; следа бы не оставить после
себя, а перелезли через него, благо ни души нигде не было, обошли палатку кругом и
видят, что без большого шума нельзя через дверь в нее попасть, дверь двойного железа, на ней три замка.
Того и гляди пороша помешает ихней затее, по первому снежку
увидят следы, придется от палатки лесом утекать, а лесом столько добра на
себе не сволочешь, сколько можно его по дороге стащить.
Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский
видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна
видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа //
Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про
себя ее прочел.
Но ошибался он: Евгений // Спал в это время мертвым сном. // Уже редеют ночи тени // И встречен Веспер петухом; // Онегин спит
себе глубоко. // Уж солнце катится высоко, // И перелетная метель // Блестит и вьется; но постель // Еще Евгений не покинул, // Еще над ним летает сон. // Вот наконец проснулся он // И полы завеса раздвинул; // Глядит — и
видит, что пора // Давно уж ехать со двора.