Неточные совпадения
«Так врешь же, барин, —
думает себе, — ты у
меня погоди».
По нашим местам,
думаю я, Никифору в жизнь не справиться, славы много; одно то, что «волком» был; все знают его вдоль и поперек, ни от кого веры нет ему на полушку.
А Саввушку,
думаю я, Фекла, в Хвостиково послать, он мастер ложкарить.
—
Думала я поговорить с ним насчет этого, да не знаю, как приступиться, — сказала Манефа. — Крутенек. Не знаешь, как и подойти. Прямой медведь.
Как племянницы, говорит матушка, жили да Дуня Смолокурова, так
я баловала их для того, что девицы они мирские, черной ризы им не надеть, а вы, говорит, должны о Боге
думать, чтобы сподобиться честное иночество принять…
— Может быть, он и думать-то про
меня не хочет, — сказала Настя.
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь, сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты только
подумать мог, что
я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!.. Так ты
думаешь, что и Настя облыжные речи говорила… А?..
«Уснула, —
подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка беда стряслась, и не чаяла
я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела, и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На то ли
я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
— Не в том дело, — отвечала Фленушка. — То хорошо, что, живучи с тобой, легче
мне будет свести вас. Вот
я маленько
подумаю да все и спроворю.
— Особенно по весне, как дома
меня не будет, — говорил он, — смотри ты, Аксинья, за ней хорошенько. Летом до греха недолго. По грибы аль по ягоды, чтоб обе они и
думать не смели ходить, за околицу одних не пускай, всяко может случиться.
— А вот как, — немножко
подумав, молвила Фленушка. — Завтра
я его сюда приведу.
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а
мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как
подумаю, что будет впереди, сердце так и замрет… Научила ты
меня, как с тятенькой говорить… Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— А
я вот что, Алексеюшка,
думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко
мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья…
Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Ну,
подумал я, это еще не велика беда; кака девка без реву замуж выходит?..
— Так-то так, уж
я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и
мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у
меня все полы перепортила бы, коли б не доглядела
я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела
я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что
думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их спать положить.
— Чего ты только не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. — Ну,
подумай, умная ты голова, возможно разве обидеть
мне Грунюшку? Во утробе не носила, своей грудью не кормила, а все ж
я ей мать, и сердце у
меня лежит к ней все едино, как и к рожоным дочерям. Все мои три девоньки заодно лежат на сердце.
— Слушай, тятя, что
я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в глаза и не узнал богоданной дочки своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно
я о том
думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж
думала: как ты
меня призрел, так и
мне надо сирот призирать. Этим только и могу
я Богу воздать… Как
думаешь ты, тятя?.. А?..
— Какие тут радости! — с досадой отозвался Иван Григорьич. — Не до радости
мне…
Думаю, не придумаю, какую бы старуху
мне в домовницы взять. Спиридоновна совсем никуда не годится.
«Вот,
думает, сижу
я здесь разряженная, разукрашенная напоказ жениху постылому, сижу с отцом, с матерью, с гостями почетными, за богатым угощеньем: вкруг
меня гости беседу ведут согласную, идут у них разговоры веселые…
—
Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того по нашим делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько
подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
«Родной дядя! Так он сказал, —
думала Настя. — Дядя, не брат, он сказал. Значит, у тяти и тут про
меня дума была… Ох, чтоб беде не случиться!..»
Тут только заметил Никифор Алексея. Злобно сверкнули глаза у него. «А! девушник! —
подумал он. — И ты тут! Да тебя еще смотреть за
мной приставили! Постой же ты у
меня!.. Будет и на моей улице праздник!» И с лукавой усмешкой посмотрел на Фленушку.
Думаю себе: «Пускай
мне хоть голову снимут, а уйду же
я от тех опонцев в Российское царство».
Загорелись у Алексея глаза. «Вот счастье-то Бог посылает, —
подумал он. — Накопаю
я этого масла, тогда…»
— Сиротку в Городце нашла
я, матушка, — сказала она однажды игуменье. —
Думаю девочку в дочки взять, воспитать желаю во славу Божию. Благословите, матушка.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только
я так
думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц не в пример лучше моей Настасьи найдет. Наше дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у
меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и
мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
Патап Максимыч только и
думает о будущих миллионах. День-деньской бродит взад и вперед по передней горнице и
думает о каменных домах в Петербурге, о больницах и богадельнях, что построит он миру на удивление,
думает, как он мели да перекаты на Волге расчистит, железные дороги как строить зачнет… А миллионы все прибавляются да прибавляются… «Что ж, —
думает Патап Максимыч, — Демидов тоже кузнецом был, а теперь посмотри-ка, чем стали Демидовы! Отчего ж и
мне таким не быть… Не обсевок же
я в поле какой!..»
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда
думал он, — а все ж не выдам Настасью за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо
мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
— Вот и
думаю я съездить в город, — сказал Патап Максимыч, — там дружок у
меня есть, по эвтой самой науке доточный. На царских золотых промыслах служил… Дам ему песочку, чтоб испробовал, можно ль из него золото делать.
— Теперь
мне все как на ладо́нке, — сказал Колышкин. —
Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя хотят — вот что!.. Много ль просили? Сказывай, не таи…
— А ты бы, крестный, рассказал уж
мне все по порядку, как зачиналось это дело и как шло до сих пор, — сказал Колышкин. —
Подумали бы вместе, — гнилого ответа от
меня не услышишь.
— А чего ради в ихнее дело обещал
я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как
мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем
я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как не с тобой, размотать ихнюю плутню…
Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— А я-то про что тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова
я смекнул, что у тебя на уме… Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать… Ну что ж,
думаю, пущай его потешится… Другому не спущу, а крестному как не спустить?..
Думаю: «Постой ты, баламут, точи лясы, морочь людей, вываливай из себя все дотла, а затеек твоих как нам не видать?..» Сродственник на ту пору был у
меня да приятель старинный — удельного голову Захлыстина Михайлу Васильевича не слыхал ли?..
Кто эти другие, не сказал Патап Максимыч. Вертелся на губах отец Михаил, но как вспомнятся красноярские стерляди, почет, возданный в обители, молебный канон, баня липовая с калуфером — язык у Патапа Максимыча так и заморозит… «Возможно ль такого старца к пролазу Якимке приравнивать, к бездельнику Дюкову? —
думал Патап Максимыч. — Обошли, плуты, честнаго игумна… Да нет, постой, погоди — выведу
я вас на свежую воду!..»
— Как лажено, так и будет, — решил Патап Максимыч. — Получай три тысячи. «Куда ни шли три тысячи ассигнациями, —
думал он, — а уж изловлю же
я вас, мошенники!»
— Ах вы, бесстыжие! — изнемогая, ворчала она. — Ах вы, разбойницы! Уморили
меня, старуху… Услышит Марья Гавриловна, что тогда будет?.. Что про вас
подумает?.. А?.. Погодите у
меня, дайте срок: все матушке Манефе скажу, все, все… Задаст она вам, непутные!.. Заморит на поклонах да в темных чуланах…
Только приехали мы в Осиповку, гляжу
я на Настю,
думаю, что это такое сталось с ней.
Думаю я, тут что-нибудь да не так, это не то, что с Васькой Шибаевым соловьев у перелеска слушать.
Семейка-то у
меня, сами знаете, какая: сто почти человек — обо всякой
подумай, всякой пить, есть припаси, да порядки держи, да смотри за всеми.
— Пропал, а теперь объявился, — молвил Пантелей. — Про странства свои намедни рассказывал
мне, — где-то, где не бывал, каких земель не видывал, коли только не врет.
Я, признаться, ему больше на лоб и скулы гляжу.
Думаю, не клал ли ему палач отметин на площади…
— Нечего
думать! — нахмуря брови, отрывисто сказала Настя, выдергивая руку. — Вижу
я, все вижу…
Меня не проведешь! Сердце вещун — оно говорит, что ты…
— Молчи, говорят тебе, — топнув ногой, не своим голосом крикнула Настя. — Бессовестный ты человек!..
Думаешь, плакаться буду, убиваться?.. Не на такую напал!.. Нипочем сокрушаться не стану… Слышишь — нипочем… Только вот что скажу
я тебе, молодец… Коль заведется у тебя другая — разлучнице не жить… Да и тебе не корыстно будет… Помни мое слово!
«Покаялась бы
я во всем тетеньке, —
думает Настя, — во всем бы
я ей покаялась…
— Много ли знаешь ты своего тятеньку!.. — тяжело вздохнув, молвила ей Аксинья Захаровна. — Тридцать годов с ним живу, получше тебя знаю норов его… Ты же его намедни расстроила, молвивши, что хочешь в скиты идти… Да коль
я отпущу тебя, так он и не знай чего со
мной натворит. Нет, и не
думай про езду в Комаров… Что делать?.. И рада бы пустить, да не смею…
— Ему и горюшка мало, и
думать забыл про
меня!..
— Не клад, а песок золотой в земле рассыпан лежит, — шептал Алексей. —
Мне показывали… Стуколов этот показывал, что с Патапом Максимычем поехал… За тем они в Ветлугу поехали… Не проговорись только, Христа ради, не погуби… Вот и
думаю я — не пойти ли
мне на Ветлугу… Накопавши золота, пришел бы
я к Патапу Максимычу свататься…
«Родитель-от, Патап-от Максимыч… —
думает Алексей, — добр до
меня, уж так добр, что не придумаешь, чем угодить мог ему, а все же он погибель моя…
«Эх, достать бы
мне это ветлужское золото! —
думает он. — Другим бы тогда человеком
я стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам себе господин, никого не боюсь!.. Иль другую бы девицу либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои, не родительские… Тогда… Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна, — не поминай нас лихом…»
—
Подумать надо, — сказал Патап Максимыч, слегка отводя рукой Настю. — Ну вот и самовар! Принеси-ка, Настя, там на окне у
меня коньяку бутылка стояла, пуншику выпить с дороги-то…