Неточные совпадения
Беглянка после мировой почасту гостит в обители, живет
там, как в родной семье, получает от матерей вспоможение, дочерей отдает к ним
же на воспитание, а если овдовеет, воротится на старое пепелище, в старицы пострижется и станет век свой доживать в обители.
— Несодеянное говоришь! — зачал он. — Что за речи у тебя стали!.. Стану я дочерей продавать!.. Слушай, до самого Рождества Христова единого словечка про свадьбу тебе не молвлю… Целый год — одумаешься тем временем. А
там поглядим да посмотрим… Не кручинься
же, голубка, — продолжал Патап Максимыч, лаская дочь. — Ведь ты у меня умница.
— Проведи его туда. Сходи, Алексеюшка, уладь дело, — сказал Патап Максимыч, — а то и впрямь игуменья-то ее на поклоны поставит. Как закатит она тебе, Фленушка, сотни три лестовок земными поклонами пройти, спину-то, чай, после не вдруг разогнешь… Ступай, веди его… Ты
там чини себе, Алексеюшка, остальное я один разберу… А к отцу-то сегодня сходи
же. Что до воскресенья откладывать!
Хоть родину добром поминать ей было нечего, — кроме бед да горя, Никитишна
там ничего не ведала, — а все
же тянуло ее на родную сторону: не осталась в городе жить, приехала в свою деревню Ключовку.
— Как не живать! Жил и на месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем немалое время у некрасовцев, в Молдавии у наших христиан, в Сибири, у казаков на Урале… Опять
же довольно годов выжил я в Беловодье,
там, далеко, в Опоньском государстве.
Тем
же путем в Царьград мы пошли,
там на корабли сели и поехали по Белому морю [Архипелаг.], держа путь ко святому граду Иерусалиму.
— Божиться, что ль, тебе?.. Образ со стены тащить? — вспыхнул Стуколов. — И этим тебя не уверишь… Коли хочешь увериться, едем сейчас на Ветлугу.
Там я тебя к одному мужичку свезу, у него такое
же маслице увидишь, и к другому свезу, и к третьему.
— Да ведь это келейницы
же дурным словом обзывают ветлужскую сторону, а глядя на них и староверы, — отвечал дядя Онуфрий. — Только ведь это одни пустые речи… Какую они
там погань нашли? Таки
же крещены, как и везде…
— А как
же, — отвечал Артемий. — Есть клады, самим Господом положенные, — те даются человеку, кого Бог благословит… А где, в котором месте, те Божьи клады положены, никому не ведомо. Кому Господь захочет богатство даровать, тому тайну свою и откроет. А иные клады людьми положены, и к ним приставлена темная сила. Об этих кладах записи есть:
там прописано, где клад зарыт, каким видом является и каким зароком положен… Эти клады страшные…
— К какому ты лешему завез меня! — кричал он на весь лес. — Понесла
же меня нелегкая в это гнездо проклятое… Чтоб их всех
там свело и скорчило!.. Ночевать, что ли, тут в лесу-то?.. Шайтан бы побрал их, этих чернецов окаянных!.. Что они, морозить нас вздумали?.. Аль деревенских девок прячут по подпольям?..
Отыскал Евграф Макарыч знакомую купчиху, попросил ее за сваху быть. Без свахи нельзя — старозаветный обычай соблюсти необходимо. Решили после ярмарки ехать в Москву и
там свадьбу играть. По-настоящему жениху бы с родней надо было ехать к невесте, да на это Макар Тихоныч не пошел бы… Гордыня!.. Поедет такой богатей к купцу третьей гильдии… Как
же!..
Недолюбливала вдовушка шумного веселья; опять
же обитель — можно
там и поплясать, можно и песенку спеть, но все ж опасаючись, слава не пошла бы, не было бы на обитель нарекания.
— А видишь ли, матушка, — сказал Пантелей, — третьего дня, ходивши целый день по хозяйству, зашел я в сумерки в подклет и прилег на полати. Заснул… только меня ровно кто в бок толкнул — слышу разговоры. Рядом тут приказчикова боковуша. Слышу,
там говорят, а сами впотьмах… Слышу Стуколова голос и Патапа Максимыча, Дюков тут
же был, только молчал все, и Алексей тут
же. Ну и наслышался я, матушка.
— Да хоша б насчет фальшивых денег, — отвечал Пантелей. — Ты думаешь, напрасно он в остроге-то сидел?.. Как
же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За какими делами?.. Ветлуга знамо какая сторона:
там по лесам кто спасается, а кто денежку печатает…
— На том стоим, матушка… Сызмальства обучен, — сказал Василий Борисыч. — На Рогожском службы справлял… Опять
же меня и в митрополию-то с устáвщиком Жигаревым посылали, потому что службу знаю до тонкости и мог применить, каково правильно
там ее справляют… Опять
же не в похвальбу насчет пения скажу: в Оленеве у матушки Маргариты да у матушки Фелицаты пению девиц обучал — развод демественный им показал.
На улице за столами уселось больше двухсот человек мужчин, баб, девок и подростков;
там вопленницы тем
же порядком всем кутью разносили.
— Как не сделают? — возразила Марья Гавриловна. — Про Иргиз поминали вы, а в Казани я знаю купчиху одну, Замошникова пó муже была. Овдовевши, что мое
же дело, поехала она на Иргиз погостить.
Там в Покровском монастыре игуменья, матушка Надежда, коли слыхали, теткой доводилась ей…
— Благословите
же, матушка, — прервал молчание Василий Борисыч. — После бы трапезы отправился я к отцу Софонтию — утреню
там ведь с солнечным всходом зачинают… Надо поспеть…
Заглянул за угол дома, а
там такое
же крыльцо, такая
же дверь, и тоже запертая.
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то как
же это рассудить? Сам в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя на сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы каких насчет девки не вышло, а
там и оженю… право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
— Пропуски
там крепки, за нашими смотрят строго, у нас
же и заграничных пачпортов не было, поехали на Божию волю… И набрались
же мы тогда страха иудейска, — ответил Василий Борисыч.
— Этого я не говорил, Патап Максимыч, — возразил Василий Борисыч. — Как
же можно сказать, что бес все делает?.. Добра никогда он творити не может и правды такожде… Где зло, где неправда,
там уж, конечно, дело не наше, его.
Корову в избе
же доят и корму ей
там задают…
— Артель порочить нельзя, артель та
же братчина, заведенье доброе;
там все друг по друге, голова в голову, оттого и работа в артели спора…
— А ты, спасёна душа, не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала, знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье…
Там про купленных людей говорится… Сказывай
же про ря́ду: кто купил Василья Борисыча, у кого и какая цена за него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
— Как
же быть? — молвил Алексей… — Про Городец я проведывал, так раньше Вздвиженья
там не будет попа — теперь, слышь, в разъездах… Где
же венчаться-то?
— А мой совет, матушка, будет такой, — немного подумавши, молвила мать Ираида. — Оленушка в Хвалыне живет у Стромиловых, на другой день Казанской выйдет ей срок — годовщина. Сплыть бы ей до Саратова,
там ведь близехонько, тем
же бы днем на пароходе поспела.
— Разве не дело?.. — хохотал Самоквасов. — Ей-Богу, та
же лавка! «На Рогожском не подавайте,
там товар гнилой, подмоченный, а у нас тафты, атласы…» Айдá [Айдá — татарское слова, иногда значит: пойдем, иногда — иди, иногда — погоняй, смотря по тому, при каких обстоятельствах говорится. Это слово очень распространено по Поволжью, начиная от устья Суры, особенно в Казани; употребляется также в восточных губерниях, в Сибири.] к нашим?
— Известно, обсчитает!.. — спокойно, с уверенностью ответил Самоквасов. — Как
же не обсчитать? До всякого доведись!.. Только как он, собачий сын,
там ни обсчитывай, а меньше ста тысяч целковых на мою долю выдать ему не придется…
Встала с места Манефа, стала советовать, чтоб те, кои к ближнему городку по ревизии приписаны, теперь
же перевозили туда кельи и строились
там по-обительски… Мало было согласных на то, все надеялись на Божию милость, авось-де пронесется мимо грозная туча, авось-де не доживем до «керженской выгонки».
— Как
же это, матушка? —
там и сям послышались тревожные голоса матерей. Устрашила их речь Клеопатры Ерáхтурки.
— Так-то оно так, — сказала Манефа. — Да как
же это сделать? Не к Рассохиным
же его… Больно уж
там пьяно́ — матушка-то Досифея с Петрова дня опять закурила… Разговелась, сердечная!.. Невозможно к ней Василья Борисыча!.. Оскорбится.
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а
там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И что
же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, //
Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
«Не влюблена ль она?» — «В кого
же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем
же стало? // В Москву, на ярманку невест! //
Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то уж дам хоть я взаймы».
Но уж темнеет вечер синий, // Пора нам в оперу скорей: //
Там упоительный Россини, // Европы баловень — Орфей. // Не внемля критике суровой, // Он вечно тот
же, вечно новый, // Он звуки льет — они кипят, // Они текут, они горят, // Как поцелуи молодые, // Все в неге, в пламени любви, // Как зашипевшего аи // Струя и брызги золотые… // Но, господа, позволено ль // С вином равнять do-re-mi-sol?
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий, сей
же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; //
Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.