Неточные совпадения
С добрый
час протолковали ежовские мужики, стоя кучкой у клетей, но ничего
на дело похожего не придумали.
Зашабашили к обеду. Алексею не до еды. Пошел было в подклет, где посуду красят, но повернул к лестнице, что ведет в верхнее жилье дома, и
на нижних ступенях остановился. Ждал он тут
с четверть
часа, видел, как пробрела поверху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: «Сейчас приду, Настенька!»
«Так вот она какова, артель-то у них, — рассуждал Патап Максимыч, лежа в санях рядом
с паломником. — Меж себя дело честно ведут, а попадись посторонний, обдерут как липку… Ай да лесники!.. А бестолочи-то что, галденья-то!..
С час места попусту проваландали, а кончили тем же, чем я зачал… Правда, что артели думой не владати…
На работе артель золото,
на сходке хуже казацкой сумятицы!..»
Через великую силу взобралась она
на высокое крутое крыльцо часовни.
На паперти присела
на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный начал, замолитвовала начи́н
часов и села
на свое игуменское место, преклонясь
на посох, окрашенный празеленью
с золотыми разводами…
Отправили
часы, Манефа прочла отпуст. Уставщица мать Аркадия середи часовни поставила столик, до самого полу крытый белоснежною полотняною «одеждой»
с нашитыми
на каждой стороне осьмиконечными крестами из алой шелковой ленты. Казначея мать Таифа положила
на нем икону Воскресения, воздвизальный крест, канун [Канун — мед, поставленный
на стол при отправлении панихиды.], блюдо
с кутьей, другое
с крашеными яйцами. Чинно отпели канон за умерших…
Часа через полтора после того, как матери разошлись по кельям, а белицы
с Назаретой ушли погулять за околицу,
на конный двор Манефиной обители въехала кибитка
с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых
с глянцевитою шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи» вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего
на козлах.
— Аксинья Захаровна
с неделю места пробудет здесь, она бы и отвезла письмо, — продолжала Манефа. — А тебе, коли наспех послан, чего по-пустому здесь проживать? Гостя не гоню, а молодому человеку старушечий совет даю: коли послан по хозяйскому делу,
на пути не засиживайся, бывает, что дело,
часом опозданное, годом не наверстаешь… Поезжай-ка
с Богом, а Марье Гавриловне я скажу, что протурила тебя.
И слышит незлобные речи, видит,
с какой кротостью переносит этот крутой человек свое горе… Не мстить собирается, благодеянье хочет оказать погубителю своей дочери… Размягчилось сердце Алексеево, а как сведал он, что в последние
часы своей жизни Настя умолила отца не делать зла своему соблазнителю, такая
на него грусть напала, что не мог он слез сдержать и разразился у ног Патапа Максимыча громкими рыданьями. Не вовсе еще очерствел он тогда.
Но, заметя в Алексее новичка, одни несли ему всякий вздор, какой только лез в их похмельную голову, другие звали в кабак, поздравить
с приездом, третьи ни
с того ни
с сего до упаду хохотали над неловким деревенским парнем, угощая его доморощенными шутками, не всегда безобидными, которыми под веселый
час да
на людях любит русский человек угостить новичка.
Перестал Алексей
с того
часу слоняться по набережной. Глаза бы его не глядели
на проклятого «Соболя». Не видать бы ему парохода Марьи Гавриловны!..
И
с того
часа положил
на него вражду и лютую злобу.
Лишь за три
часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь
на небе стояла — то белою ночью заря
с зарей сходились. Трифон Лохматый
с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери по грибы ушли,
с полдён в лесу застряли.
— Да через неделю беспременно надо
на пароход поспеть. К тому времени
с Низу он выбежит: приму кладь, да тем же
часом в Рыбную.
За Волгой и вообще в лесах
на севере завтракают
с восходом солнца, обедают в девять
часов утра, в полдень полудничают, в три или четыре
часа бывает паужена,
на закате солнца ужин.], Карп Алексеич Морковкин, в бухарском стеганом и густо засаленном халате, доканчивал в своей горнице другой самовар, нимало не заботясь, что в приказе
с раннего утра ждет его до десятка крестьян.
Настал
час воли писаря, допустили Алексея в присутствие. Перед тем как позвать его, Морковкин встал
с кресел и, оборотясь спиной к дверям, стал читать предписания удельного начальства, в рамках за стеклом по стенам развешанные. Не оглядываясь
на Алексея, писарь сердито спросил...
— Знаю, парень, знаю… Патап Максимыч все до тонкости мне рассказывал, — молвил Михайло Васильич. — А ты умно тогда сделал, что оглобли-то поворотил. Не ровен
час, голубчик, попал бы в скит, и тебе бы тогда, пожалуй, да и нам
с тобой
на калачи досталось… Ты смотри про это дело никому не сказывай… Покаместь суд не кончился, нишкни да помалкивай.
— Да мне долго ждать никак невозможно, ваше степенство,
на той неделе надо беспременно
на пароходе в Рыбинск бежать… К сроку не поспею — места лишиться могу… Явите божескую милость, ваше степенство, прикажите выдать удостоверение, я бы тем же
часом в город за пачпортом… —
с низкими поклонами просил Алексей Михайлу Васильича.
Сюда,
на этот пестрый своеобразный город, обращены слезливые взоры Марьи Гавриловны… По целым
часам не сводит она глаз
с ярмарочных строений — чего-то все ищет.
Немного
часов остается до полночи, когда
на одно мановенье тот чудный цветок распускается. Только что наступит полночь, из середины широколистного папоротника поднимается цветочная почка, шевéлится она, двигается, ровно живая, и вдруг
с страшным треском разрывается, и тут является огненный цвет… Незримая рука тотчас срывает его… То «цвет-огонь», дарованный богом Ярилой первому человеку… То — «царь-огонь»…
— Софронием!.. —
с улыбкой презренья тихо промолвила Манефа. — Что ж?.. При нашем тесном обстоянии, в теперешнее гонительное время
на смертный
час и Софронов поп пригодится… Когда время не терпит, всякому можно человека исправить… Не поставит того во грех Господь милосердый… Видел ли дедушку перед смертью-то?
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего дня ответ тебе дам…
Часы [Утренняя служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А
на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих
с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где по кельям у стариц… Свои-то в разгоне по случаю праздника, все за работами… Так уж ты мне пособи.
С непокрытыми головами, опершись
на посох, там уж стоят старики. Умильно склонив головы
на правые руки, рядом
с ними старушки. Глаз не сводят седые
с восточного края небес, набожно ждут того
часа, как солнышко в небе станет играть…
Через
час после обеда собор начался. Середь келарни ставлен был большой стол, крытый красным кумачом.
На нем положили служебное евангелие в окладе,
с одной стороны его
на покрытом пеленою блюде большой серебряный крест,
с другой — кормчую книгу. Десятка полтора других книг в старинных, почерневших от времени переплетах положены были по разным местам стола.
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей
на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше
часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг
с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
— Ни единый
час не изнесу ее из моленной, — тихо, но
с твердой решимостью сказала мать Августа. — Больше ста семидесяти годов стоит она
на одном месте. Ни при старых матерях, ни при мне ее не трогивали, опричь пожарного случая. Не порушу завета первоначальника шарпанского отца Арсения. Он заповедовал не износить иконы из храма ни под каким видом. У нас
на то запись руки его…
В четверть
часа собралась Маргарита. Горько было столь поспешно уезжать и Анне Сергеевне, и кормившей горячими блинами Василья Борисыча Грушеньке. Но делать нечего, надо проститься
с утехами, надобно ехать
на плач да
на горе.
Через
час из обители Бояркиных,
на тамошних лошадях поехала Устинья Московка. Как ни старалась она хоть
на минуточку свидеться
с Васильем Борисычем — не удалось.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, //
На солнце,
на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, //
На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Встает заря во мгле холодной; //
На нивах шум работ умолк; //
С своей волчихою голодной // Выходит
на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется в гору во весь дух; //
На утренней заре пастух // Не гонит уж коров из хлева, // И в
час полуденный в кружок // Их не зовет его рожок; // В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли
на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! //
С героем моего романа // Без предисловий, сей же
час // Позвольте познакомить вас: // Онегин, добрый мой приятель, // Родился
на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.
Ноздрев, возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни было у него
на деревне, и в два
часа с небольшим показал решительно все, так что ничего уж больше не осталось показывать.