Неточные совпадения
—
Ну,
ты уж зачнешь, — сказал Патап Максимыч. — Дай только волю. Лучше б еще по чашечке налила.
— Молви отцу, — говорил он, давая деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по времени
ты заработаешь.
Ну, а когда же работать начнешь у меня?
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь
ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют.
Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
—
Ну, ладно, ладно, пущай я причиной всему, — сказала Фленушка. — А все-таки скажу, что память у
тебя короткая стала. С чего бы это?.. Аль кого полюбила?..
— Да полно ж
тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. —
Ты вот послушай-ка, что я скажу
тебе, только не серчай, коли молвится слово не по
тебе.
Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать,
ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам
ты лучше меня знаешь.
Ты не оставляешь, в Москве и в Питере есть благодетели, десять канонниц по разным местам негасиму читают, три сборщицы по городам ездят,
ну, покуда Бог грехам терпит, живем и молимся за благодетелей.
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. —
Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, я
тебя сведу с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
—
Ну, это еще посмотрим, разлучат ли
тебя, нет ли с Алешкой, — молвила Фленушка. — Всех проведем, всех одурачим, свадьбу «уходом» сыграем. Надейся на меня да слушайся, все по хотенью нашему сбудется.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи
ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть,
ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
—
Ну вот, умница, — сказала она, взявши руками раскрасневшиеся от подавляемого волнения Настины щеки. — Молодец девка! Можно чести приписать!.. Важно отца отделала!.. До последнего словечка все слышала, у двери все время стояла… Говорила я
тебе, что струсит… По-моему вышло…
— Уж
ты зачнешь хныкать! — сказала Фленушка. —
Ну, ступай прощенья просить, «прости, мол, тятенька, Христа ради, ни впредь, ни после не буду и сейчас с самарским женихом под венец пойду…» Не дури, Настасья Патаповна… Благо отсрочку дал.
— Да отстань же, Настя!.. Полно!..
Ну, будет, будет, — говорила Фленушка, отстраняясь от ее ласк и поцелуев. — Да отстань же, говорят
тебе… Ишь привязалась, совсем задушила!
—
Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце так и замрет… Научила
ты меня, как с тятенькой говорить…
Ну, смиловался, год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— И в самом деле, — молвила Настя. — Навела
ты меня на разум…
Ну как бы я погубила его!
—
Ну, Алексеюшка, — молвил Патап Максимыч, — молодец
ты, паря. И в глаза и за глаза скажу, такого, как
ты, днем с огнем поискать. Глядь-ка, мы с
тобой целую партию в одно утро обладили. Мастер, брат, неча сказать.
—
Ну, неча делать, сходи наверх, Алексеюшка, — сказал Патап Максимыч. — Где пяльцы-то у
тебя? — спросил он, обращаясь к Фленушке.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает…
Ну, парень, была бы моя воля, так бы я
тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
— Что
ты, окстись! — возразила Никитишна. — Ведь у лося-то, чай, и копыто разделенное, и жвачку он отрыгает. Макария преподобного «житие» читал ли? Дал бы разве Божий угодник лося народу ясти, когда бы святыми отцами не было того заповедано… Да что же про своих-то ничего не скажешь? А я, дура, не спрошу.
Ну, как кумушка поживает, Аксинья Захаровна?
— Какое у
тебя приданое? — смеясь, сказал солдатке Никифор. —
Ну так и быть, подавай росписи: липовы два котла, да и те сгорели дотла, сережки двойчаты из ушей лесной матки, два полотенца из березова поленца, да одеяло стегано алого цвету, а ляжешь спать, так его и нету, сундук с бельем да невеста с бельмом. Нет, таких мне не надо — проваливай!
— А в какой это церкви он венчал меня с
тобой? В каком приходе? — кричала Мавра на все село. — Где свадьба наша записана?.. В каких книгах?.. Ну-ка, докажи!
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие такие проезжающие попы?.. Что это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю… Да знаешь ли
ты, что за такие слова в острог
тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня таких мужьев-то бывало!.. И знать
тебя не хочу, и не кажи
ты мне никогда пьяной рожи своей!..
— Как же это за ужин без варева сесть? Ладно ли будет? — с недоумением спросила Аксинья Захаровна. —
Ну, а назавтра, на обед-от, что
ты состряпаешь?
—
Ну,
ты поди, управляйся с полами, — сказала Никитишна Аксинье Захаровне, — а ко мне крестницу пришли. Мы с ней разберем.
— Чего
ты только не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. —
Ну, подумай, умная
ты голова, возможно разве обидеть мне Грунюшку? Во утробе не носила, своей грудью не кормила, а все ж я ей мать, и сердце у меня лежит к ней все едино, как и к рожоным дочерям. Все мои три девоньки заодно лежат на сердце.
—
Ну так слушай же, что было у меня с ней говорено вечор, как
ты из Осиповки поехал.
— Да не хмурься же, Настенька! — шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь к ней будто для того, чтоб ожерелье на шее поправить. — Чтой-то
ты, матка, какая сидишь?.. Ровно к смерти приговоренная… Гляди у меня веселей!..
Ну!..
— Полно
ты, — уговаривала крестницу Никитишна. — Услышат, пожалуй…
Ну уж девка! — проворчала она, отходя от Насти и покачивая головой. — Кипяток!.. Бедовая!.. Вся в родителя, как есть вылита: нраву моему перечить не смей.
— Да что
ты… Полно!.. Господь с
тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него есть на море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор, другая чепуху…
Ну и пусть его мелют… Тебе-то что?
Ну, друг любезный, Данило Тихоныч, сходились мы с
тобой, не бранились, дай Бог разойтись не бранясь, а сыну твоему Настасьи моей не видать…
— Полно же, полно, ступай… Спи, говорят
тебе, — молвил Патап Максимыч. — Да
ну же…
Тебе говорят…
— Что же это
ты, на срам, что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех
ты это делаешь, что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что на уме?..
Ну!.. Да что
ты проглотила язык-от?
— Пять лет… шестой… — медленно проговорила игуменья и улыбнулась. — Это выходит — она в тот год родилась, как
ты в обитель вступила.
Ну что ж! Бог благословит на доброе дело.
— То-то и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот
ты и охоч золото добывать, да не горазд —
ну и купи досужество умелых людей.
— Да отвяжись
ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, —
ну, пущай его в подклете обедает!..
Ты этого парня понять не можешь. Другого такого не сыщешь… Можешь ли
ты знать, какие я насчет его мысли имею?
— Ишь
ты премудрость какая!.. До чего только люди не доходят, — удивился Патап Максимыч. —
Ну, как же нам дорогу твоя матка покажет?
— Экой
ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот
тебе и достался…
Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
—
Ну, спаси
тебя, Господи, что надумал нас, убогих, посетить, — говорил игумен. — Матушка-то Манефа комаровская по плоти сестрица
тебе будет?
—
Ну, Бог его спасет, что догадался, а мне, старому, и невдомек, — сказал отец Михаил. — Это хорошо с дороги-то ушки горяченькой похлебать…
Ну, Бог
тебя благословит, отец Спиридоний!.. Выкушай рюмочку.
Ну, опять же, касатик
ты мой, Патап Максимыч, блюдем мы опасно, дабы в трапезе все сидели со благоговением и в молчании…
— Это так, отче, это
ты верно говоришь, — сказал Патап Максимыч. —
Ну, так как же из того песку золото делать?
— Как возможно, любезненькой
ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить;
ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
—
Ну, банька же у
тебя, отче!.. — сказал Патап Максимыч, низко кланяясь отцу Михаилу. — Спасибо… Вот уважил, так уважил!..
—
Ну,
ну, касатик
ты мой! — ублажал его игумен, заметив подавленную вспышку недовольства. —
Ну, Христос с
тобой… На утешительном слове благодарим.
— Твое дело было уверять его,
тебе надо было говорить, что в город не по что ездить… А
ты что понес?.. Эх
ты, фофан, в землю вкопан!..
Ну если б он сунулся в город с силантьевским-то песком? Сам знаешь, каков он… Пропали б тогда все мои труды и хлопоты.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой, сказал отцу Михаилу паломник. — Люди говорят — человек
ты умный, на свете живешь довольно, а того не разумеешь, что на твоем товаре торговаться
тебе не приходится.
Ну, не возьму я твоих картинок, кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
—
Ну,
ну, не серчай, — говорил Патап Максимыч. — Не в ту силу говорено, что не верю
тебе… На всякий случай, опаски ради слово молвилось, потому дело такое — проносу не любит, надо по тайности.
— А я-то про что
тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова я смекнул, что у
тебя на уме… Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать…
Ну что ж, думаю, пущай его потешится… Другому не спущу, а крестному как не спустить?..
—
Ну! Заговори с
тобой, тотчас доберешься до антихриста, — сказал Колышкин. — Каки последни времена?.. До нас люди жили не ангелы, и после нас не черти будут. Правда с кривдой спокон века одним колесом по миру катятся.
—
Ну и посижу, — бойко отвечала Марья. — Эка беда?.. А кто на клиросе-то будет запевы запевать?
Ты, что ли, козьим своим голосом?..
— Постой, постой, Марьюшка, погоди, не уходи, — ласково заговорила вслед уходившей добродушная Виринея. —
Ну полно, девка, дурить, — образумься… Ах
ты, озорная!.. Гляди-ка!..
Ну, клади поклоны — давай прощаться.